ИГОРЬ ЕВЕЛЕВ

ИЕГУДА МИХАЙ

НЕОБДУМАННЫЙ МИР

Иегуда Амихай прочёл это стихотворение в 1994 году во время церемонии в Осло, когда Ицхак Рабин, Шимон Перес и ... Ясир Арафат были награждены Нобелевской Премией за укрепление Мира.

Не мир перемирий, которые временны,

ни волк, ни овца, что участвуют в зрелище,

скорее, восторженность сердца потеряна,

и мы от усталости ищем убежище.

Я знаю, что знаю секреты убийства,

и с знанием этим я сделался старым,

а сын мой придумал пластмассовый выстрел,

моргает глазами и требует маму.

А мир бессловесный, как-будто случайный,

в том мире нет грохота, шума и звонов,

нет стука от гербовых важных печатей,

и меч на орало не был перекован.

Пусть мир будет лёгким, почти невесомым,

как белая в волнах ленивая пена.

Лечение ран? – Кто излечится словом?

(ведь стоны сирот в череде поколений).

Но пусть же никто не вручит незаметно

потомкам невинным беду – эстафету.

И пусть, будто диких цветов эликсир,

прольётся на нас необдуманый мир.

DON GRAY

ПАДАЮЩИЙ ЧЕЛОВЕК. НЬЮ-ЙОРК СИТИ

Я прыгну с высоты семидесятого,

Я буду жив ещё секунд десяток,

Я с пользой время проведу в полёте:

Я буду думать о моей работе,

мечтать о крыльях, и смотреть на крыши,

беседовать о многом со Всевышним,

молиться, что внизу натянут тент.

Как будто коршун, настигая цель,

услышу чётко свой последний крик

с ругательством, к которому привык.

И от стоянки, взвизгнув от тоски,

сорвётся, чтобы взять меня, такси.

Умру ли я до сводки новостей?

Услышу ль ломку собственных костей?

Посмею ль запятнать кровавой кашей

бок лимузина чёрный и блестящий?

Предстану ль я в таком ужасном виде

толпам зевак, как мёртвый бык в корриде?

Простите мне вторженье в суету,

где сеть долгов задушит в вас мечту,

и из сети не вырваться – из плена,

где вам привычна женская измена.

Немой, с кусками челюсти во рту

я не посмею перейти черту:

растоптан и распят, я – мёртвый раб.

А вам сегодня некто вставил кляп,

вы – в суете, с надменностью в избытке,

вам много дней нанизывать на нитку,

неведом вам сей честный шаг – «нырнуть»,

иллюзия – ваш безопасный путь,

вам недоступны ни полёт раба,

ни горькая (с падением) судьба.

Я рухну неуклюже и неровно,

из собачонки сделав мягкий коврик,

испортив шляпку из чудесной ткани.

Размахивая в ярости руками,

я буду воздух бить ладонью злой,

чтобы застыть в полметре над землёй,

а после взвиться – взвиться ввысь опять,

зажав рыбёшку накрепко в когтях.

Прерву ли я оркестров торжество,

когда они звучат на-Рождество?

И стану ль, как поломка светофора,

причиною дорожного затора,

могильным холмиком, или останком плоти,

к которой вы беспечно подойдёте,

стараясь место осмотреть старательно?

Так для туристов достопримечательность –

дом, и квартал, где Lennon был убит...

А повар-шеф с экрана всё твердит,

что соус лучше в баночке хранить,

а мясо нужно бросить и отбить...

Так сколько ж времени в падении осталось,

Чтоб поболтать и поразмыслить малость?

Не так уж много. Эй, постой-постой,

Я приближаюсь к чёрной мостовой,

Три флага над отелем... топот ног...

Душистый тёплый запах хлеба... Бог.

JAMES REISS

МОИМ ДОРЧЕРЯМ В НЬЮ-ЙОРКЕ

Какие улицы, какие лихачи

   и по каким мостам к подножьям зданий

несут моих любимых дочерей,

   взволнованных в предчувствии свиданий?

И кто там где-то соблазняет их

   огнём витрин, там в лабиринтах улиц?

Какие удовольствия и звуки

   их увлекут войти туда сутулясь?

Каких свобод разгул и торжества

   укажут верный путь на перекрёстках?

Какой маршрут девчонки изберут –

   вчера ещё девчонки и подростки?

Здесь скоро полночь, доченьки мои.

   Я думаю о вас в моей бессоннице,

А ваши будущие дети в вас внутри,

   И вам о них когда-то беспокоиться.

О тех младенцах, тех, что вам зачать

   с моими неизвестными зятьями,

Которые по улицам в такси

   уже летят к грядущим встречам с вами.

О, я не сплю, я думаю о вас,

   ненужный вам ни словом, ни советом,

Но я молюсь, чтоб Б-г вам счастья дал,

   и тысячи безоблачных рассветов...