МИХАИЛ ПОЛЬСКИЙ
(Переводы с иврита)
«Плачем этим живи, переплавь его в песнь...»
Биографический очерк (в сокращении).
Великий еврейский поэт XX века Ури-Цви Гринберг родился в 1896 году в местечке Белый Камень неподалеку от Львова. Его детство и юность прошли во Львове, куда родители привезли его полуторагодовалым ребенком. Происходя из семьи галицийских хасидов, Гринберг с детства знал идиш и иврит. На этих языках в 1912 г. он опубликовал свои первые стихи. В дальнейшем все его творчество связано с ивритом и идишем почти в равной степени, и лишь к концу жизни он полностью перешёл на иврит.
Во время Первой мировой Гринберга мобилизуют австрийцы, и он участвует в тяжелейших боях на сербском фронте. В ноябре 1918 г. он становится свидетелем жестокого еврейского погрома, учиненного во Львове поляками. Именно тогда он начинает понимать, что несет евреям грядущий век и сколько еврейской крови в нём будет пролито. До 1923 г. Гринберг живет в Польше и Германии, увлекается экспрессионизмом, работает в еврейских журналах, пишет стихи, широко используя классический литературный иврит.
У.-Ц.Гринберг переселился в Землю Израиля в 1923 г. Приехав в Палестину, он активно выступал против тех, кто ведет политику примирения с арабами и компромисса с англичанами. Гринберг – противник компромиссов. Его идеал - еврейское государство, завещанное праотцами, способное стать домом для евреев и убежищем для гонимых в условиях поднимающего голову нацизма. Из-за своих убеждений он был вынужден временно покинуть Эрец-Исраэль и провести 1932-39 годы в Польше, где он познакомился со страшной европейской реальностью тех лет. Анализируя ситуацию, Гринберг предвидел и раздел Польши между Германией и СССР, и массовую гибель евреев в годы второй мировой войны. Вся семья поэта погибла в Катастрофе, и эта страшная боль не покидала его ни на миг до конца жизни.
Важнейшие поэтические произведения У.-Ц. Гринберга собраны в книгах «Дворовая собака» («Келев баит»), «Книга укора и веры» («Сефер а-китруг вэ-а-эмуна»), «Улицы реки» («Реховот а-наар»).
Говорят, что однажды израильский поэт Йегуда Амихай сказал: «Я – пророк прошлого, Гринберг же – пророк настоящего и будущего»...
Пророк Ури-Цви Гринберг умер в 1981 году, признанный как великий поэт Израиля, но так и не понятый большинством современников.
ИЗ УРИ ЦВИ ГРИНБЕРГА
ОН И ОНА У МОРЯ
... эта сладость дождей облачающих нашу печаль
наши летние годы растаяли за синевою
тех небес
до чего нам ушедшего жаль
море осени нас омывает солёной водою
от которой уже не вернуться туда где без сна
пела наша любовь
где мы были высоки и юны
где навеки весна
где как песня сама тишина
входит в мир
лишь устанут вибрировать струны
наши тени сливаются и не хотят разойтись
только не расставаться
не надо не надо разлуки
эта сладость молитвы-влеченья в бездонную высь
эти сильные нежные эти певучие руки ...
- Что ты смотришь на море? -
спросила она у него. -
море жадно крадёт корабли
и слезам нашим жалким не верит. -
И зашлось его сердце, заныло в груди оттого,
что премудр и велик и печален отец наш Коэлет *.
И от слов, что промолвил мужчина,
смутилась жена:
- Предо мной не вода –
купина... **
купина...
купина.
---------------
* Коэлет – Экклизиаст
** Купина – неопалимая купина, горящий и несгорающий куст, из которого Всевышний разговаривал с Моисеем.
ПЕСНЯ ДИКОЙ ЛЮБВИ
Как ягнёнка руно её волосы мягки и нежны,
С ароматом запретных плодов в заповедном саду.
Жрица страсти безумных времён
невозвратно-кромешных –
Омут в чёрной ночи, поглотивший его как звезду.
Яма с терпкой отравой для жажды его беззаконной,
Похоть лона земного, Тамуза томительный зной...
Он желал её плоти как древний властитель Арнона,
Что сражён и растоптан Всевышнего тяжкой стопой.
Источают тела сладкий хмель виноградников диких,
В вожделеньи дрожат дрожью новорождённых холмов.
Днём они, как и все, – суетливы, слабы и безлики.
Ночью – пьющие пламень запретных цветов и плодов.
ПТИЦЫ ДЕТСТВА...
Птички... Птички из давних пленительных лет,
помню ваше порханье, чириканье... Я же
был мальчишкой тогда, я крошил для вас хлеб...
Улетели... И в памяти нет меня даже.
Да и я улетел, чтоб в окрестностях Храма
птиц кормить на брегах Иордана.
Лето... Зелены сочные Буга луга,
в небесах облака, как стада луговые,
и неспешно несёт свои воды река,
и неспешно плывут по реке облака,
и трепещут леса под рукой ветерка –
сладось ягод - и ужас... впервые.
Да, теперь я не тот... И меня не вернуть
в воды Буга той давней порою.
Та вода мне теперь по колено... по грудь...
Но мальчишкой хотелось мне в небо нырнуть –
я шагнул, и накрыт с головою.
Тут бы мне и конец... Но прохожий еврей
услыхал мои вопли и в ту же минуту
оказался в воде... До конца моих дней
я спасенье своё не забуду.
До конца моих дней отражаюсь в реке
моей юности... Болен не Бугом, но - небом.
И предчувствие чуда как в том пареньке,
тех же птичек кормлю
тем же хлебом.
ПОСЛЕДНЯЯ МОЛИТВА
О, склони нас по воле Твоей,
как склоняешь деревья плодами
благодатными в месяц тишрей... *
Мы ведь тоже растенья с ветвями,
преклонёнными грузом скорбей.
Не лишай наши корни святой,
бесподобной в тиши предрассветной,
кровной, выстраданной, заповедной -
той земли, что дана нам Тобой.
Непостижна Премудрость Творца,
Его воля неисповедима -
не даёшь нам златого венца,
нимба, светлого ангелов чина...
Снизойди же до болей и бед
чад Твоих, что Единого славят,
дай нам с этой землёю завет -
новой жизни немеркнущий свет,
и сотри нашей вере в ответ
со скрижалей судьбы
слово
"мавет" **.
--------
* Тишрей - сентябрь-октябрь.
** Мавет – смерть.
ПЕСНЬ О РАБАХ РАССУДКА И МУДРЕЦАХ СЕРДЦА
Рассудку неуютно в небесах.
Хоть он и расторопен и прилежен –
Лишь мудрость сердца на златых весах,
и ею этот мир уравновешен.
Чертог рассудка устоит едва ль
и пред лучиной - вмиг заполыхает.
Но даже огнь, что пожирает сталь
бессилен пред мечтами, что витают
в небесных высях, или обитают
в глубинах духа, где светла печаль.
Рассудочность не терпит скорбных поз,
страшится всхлипов, избегает плачей.
На ложе сна в тоске своей горячей
Не закричит и не проронит слёз,
несвойственных душе её незрячей.
А мудрый сердцем плачет в снах своих.
Бесхитростны души его стенанья.
Лишь с плачем обретается познанье
тоски смертельной всех путей земных –
меж радостью и горем, меж молчаньем
и словом, отливающимся в стих.
Дорога сердца - в мире озарений,
где ткутся ризы на пути земные
из райских птиц, из теней, из сиреней
воздушные, небесно-голубые...
Цикл "ПО ПРАВУ МАТЕРИ, СЫНА И ИЕРУСАЛИМА"
1.
Бьётся, бьётся родная, стеная, скорбя:
сколько жарких ночей я хотела тебя,
девять лун я под сердцем носила тебя,
как же ты потерялся, кровинка моя?
Где вы кудри, обнявшие чёрной волной
лик твой милый, улыбку сияющих глаз...
Ты счастливый однажды с прогулки пришёл,
и сказал: ты не знаешь, родная, какой
весь в закатных лучах город наш золотой!
По зелёным холмам мы бродили сейчас,
Я устал, но мне так хорошо!
Я застлала постель белоснежным бельём.
Ты уснул. Я легла... Мы с тобою вдвоём...
О, волшебная ночь, свет любимых очей –
сладкий плод моих первых ночей.
Но ничтожная пуля тебя отняла...
Хватит! Память навеки хранят зеркала,
как ты входишь - хозяин - в заждавшийся дом
со словами: родная, шалом!
2.
Сын, ты пал смертью храбрых, погиб как герой,
жар земли утолил своей кровью живой
на подъёме в столицу. Она твоя мать
как и я. Я должна тебя ей передать
навсегда - на подъёме в столицу,
там, где свет невечерний струится.
Сын, ты пал смертью храбрых, погиб как герой...
Кто вернёт мне тебя из могилы сырой –
колыбели твоей, кто теперь твой сандак,
мой единственный! - Пепел и мрак.
О, когда бы я знала дорогу к тебе –
всю бы кровь отдала благодарна судьбе,
чтобы вечно свиданию длиться.
Но начало твоё - это лоно моё,
а конец - на подъёме в столицу.
3.
Столица мира, чья она? Моя
и сына моего. Он плотью с нею слился.
И кровь его - она теперь её.
Она невестка. Сын на ней женился.
Он с ней одно - навеки - потому,
что был дитя любви и движимый любовью...
Не обращайте в воду кровь сыновью.
Земли святой ни пяди - никому!
А вы, о други, сына моего,
вы поклялись над телом, над могилой
прогнать араба и сломать мерило
делящих то, что Б-га одного,
и светлых ангелов его. И сына.
4.
О, если бы сквозь прах, политый кровью
проник наш слух, и мы б понять смогли
его тоску, любовь его сыновью:
"Я здесь навек. Я не отдам земли.
Теперь я прав бессмертной правотою.
Я с нею пал. Но, если б снова жить,
я б всех собрал, кто был тогда со мною,
чтоб град святой навек освободить.
Я жив, покуда этом город с вами.
Ваш путь к его вершинам - это я.
Пока вы в браке с этими горами,
не тщетны молодость и смерть моя".
5.
Сквозь ночные рыданья
Услышала сына родная,
И вдруг стало ей ясно,
Что длятся сыновние дни.
Он и город одно,
Вот он сын её Йерушалаим,
Милый мальчик, кровиночка –
Град на сыновней крови.
Мы взойдём в этот град
И куда бы ни бросили взора –
Это всё царь Давид с сыновьями,
Поэтому свят
И велик и сердечно любим
Ослепительный город,
Юность вечная сына,
Цена невозвратных утрат.
То столица Всевышнего,
Наша бессмертная мать.
То Давида венец,
Чтобы вечно над миром сиять.
6. СВИДЕТЕЛЬСТВО ЛЮБВИ – СТОЛИЦА МИРА
Бесподобная! Как хороша!
Ныне - предана. Осиротела.
Позабывших тебя не зови.
И моя помертвела душа,
И в сосуд беззаветной любви
Превращается тело.
Память любящих так коротка,
И с уходом печали слабеет.
Ты, родная, не ею крепка.
Слышишь - тело моё
Стало звонкою арфой твоею
Жилы-струны поют,
Когда к ним прикоснётся рука.
Струн таинственных звон –
Не измене - любови старинной,
И пророчество тем –
Безмятежным на радость врагам.
Я молюсь за тебя,
Твоего лучезарного сына:
Да воспрянет Шарон*,
Как восход, озаряющий Храм.
--------
* Шарон, Сарон, плодородная долина между Кесарией и Яффой. Еврейские земледельческие поселения.
(Словарь Брокгауза и Эфрона)