ВИТА БАРШТЕЙН
Заметка о Маше Калеко и ее книге, переведённой с немецкого языка Мариной Гершенович
Мой сад не вянет.
У меня нет сада.
Нет дома, где бы ветер плакал от досады.
Не причиняет боли туч свинцовых клетка,
поскольку небо вижу я и так довольно редко.
Я к звездам не стремлюсь уже, как прежде.
Мне газовый фонарь укажет путь к надежде.
Не огорчит беда, не впечатлит отрада.
Мне осень не страшна,
ведь у меня нет сада...
Эти стихи, написанные немецкой поэтессой Машей Калеко и переведенные на русский язык поэтом и переводчиком Мариной Гершенович, впервые стали доступны читающим по-русски в книге «Маша Калеко. Жизнь и стихи», вышедшей в этом году в кишиневском издательстве «Depozit en Gros».
Книга задумывалась Мариной как подарок и дань памяти Маше Калеко к её столетнему юбилею. Задуманное осуществилось. Книга появилась на свет в прекрасном полиграфическом исполнении, двуязычная; оригиналы и переводы стихов перемежаются в ней с обширными комментариями к жизни и творчеству Калеко; совершенно особый интерес представляет послесловие переводчика.
Имя Маши Калеко впервые стало известно в начале 30-х годов, когда её стихи появились в ежедневных газетах “Vossische Zeitung” и “Berliner Tageblatt". Позднее собрания её стихов вышли в двух сборниках - "Das Lyrische Stenogrammheft" и "Kleines Lesebuch für Grosse". Художественный дар принёс ей широкую известность и в том числе был признан такими писателями, как Томас Манн и Альфред Полгар. Герман Гессе как-то написал о ней: «Этот жанр короткого стихотворения, восходящий напрямую к Гейне, теперь, после уничтожения евреев, полностью исчез в Германии".
Маша Калеко родилась в Польше и выросла в Берлине. До 1934 года она работала секретарём в головной конторе Берлинской Еврейской общины. Вместе со своим мужем, композитором и руководителем синагонального хора, Чемьо Винавером [Chemjo Vinaver] (Варшава, 1895 – Иерусалим, 1973), она в 1939 году эмигрировала в США и оттуда, в шестидесятых – в Израиль. В 1973 году она была принята в члены ПЕН-центра Федеративной Республики Германии.
О переводчке.
Марина Гершенович родилась в Новосибирске, сейчас живет в Дюссельдорфе. Переводит немецко- и англоязычную поэзию. В случае переводов из Маши Калеко ей удалось попасть точно в мироощущение поэтессы и иронично-лирический строй её стихов. Оттого эта «камерная» поэзия звучит на русском так чисто, и ощущение от переводов – как от неброских, но драгоценных камешков.
МАРИНА ГЕРШЕНОВИЧ
«НИЧЕЙНЫЕ СТИХИ»
В школьные годы мне представлялась профессия переводчика сугубо кабинетной. А сам переводчик, как труженик слова, виделся этаким чиновником от литературы. Обязательные стеллажи с книгами за спиной, необъятный письменный стол, горы бумаги, разноязыкие словари, тексты... И переводчик - фигура столь же статичная, как и его тяжелый мраморный чернильный прибор на столешнице темного дерева. Он работает спокойно, педантично, въедливо и аккуратно подбирая слова... Ремесло вроде рукоделия, не терпящего суеты.
Мне придется опустить все бытовые неурядицы первых дней и месяцев после того, как я оказалась в деревушке «Красный луг», неподалеку от польской границы, потом в городке Штраусберг под Берлином и, наконец, в Дюссельдорфе. Это неважно, поскольку хочу сказать о главном: как мне в руки попала книга Маши Калеко. Почему именно «Тетрадь лирических стенограмм» и почему именно мне?
Книгу стихов и прозы Маши Калеко «Тетрадь лирических стенограмм» мне привезла Лисси Прикен, журналистка по образованию и музыкант по призванию; она навестила меня в общежитии, где обитала моя семья. И визит этой молодой женщины в глухой лесистый угол, на территорию бывшей американской воинской части, мы расценили как гражданский подвиг.
- Возьми, это очень интересная поэтесса, - сказала мне Лисси. - Она немного русская еврейка, она писала по-немецки. Ты, может быть, переведешь ее стихи...
- Спасибо, - ответила я, - это именно то, что мне сейчас нужно.
Так началось мое знакомство с творчеством Маши Калеко. Так началось мое увлечение ремеслом поэтического перевода.
Когда я открыла книгу, перед глазами оказалась «Маленькая песня любви». Меня поразила напевность строк, и очень захотелось передать нежность, исходящую от этого стихотворения, легкую грусть, нацеленность на добро и созидание. Кому бы ни посвятила его Маша Калеко, этот человек был ею любим. Имя Маши Калеко долго оставалось и по сей день остаётся незнакомым как российским, так и живущим за рубежом, русскоязычным читателям.
Но судьба ее такова, что рано или поздно имя должно было всплыть из небытия, а стихи - зазвучать по-русски.
Естественность, почти обыденность речи, оснащенной четкими простыми рифмами, - одна из главных особенностей лирики Маши Калеко. По сути, стихи стали хроникой её жизни, рифмованным дневником души. Это смола Времени с бесценными вкраплениями деталей домашнего обихода, которые ныне можно увидеть разве что в музеях, названий городов, которых уже не существует, человеческих имен, заглавий книг, знакомых с детства, и крылатых выражений, некогда формировавших наше сознание... Несмотря на то, что критики не причисляют Машу к крупным лирикам, ей удалось выработать свой неповторимый стиль. Она узнаваема. Незаметно перейдя из одного века в другой, она оставила в память о себе стихотворную графику и путевые заметки.
Сменяются поколения, а вместе с ними изменяется фон, на котором художники оставляют свои черновики и законченные произведения. Маше Калеко удавалось делать точные зарисовки с натуры.
Теряясь в величии теней Гёте, Гейне, Гессе, Томаса Манна, Маша не настаивала на своей исключительности. Но она знала себе цену. Современница и ученица Тухольского, снискавшая похвалу крупных писателей, она сочиняла бесхитростные «газетные стихи» не только в целях литературного заработка, но понимая, что эти стихи облегчают жизнь простым людям, на которых давит – с одной стороны – кризис экономической системы Германии того времени и усиление политического внушения – с другой.
В 1930 году известный в довоенном Берлине Монти Джекобс увлек Машу идеей писать стихи для ежедневной газеты «Vossischen Zeitung». Эта деятельность и прославила Машу среди современников. Но вдохновляли ее на творчество, конечно же, не контракт и гонорар.
Толчком к возникновению стиха могла послужить рефлексия от конфликта с любимым человеком, грусть от разлуки с ним, ностальгия по детству и уходящему времени, радость от встречи с прекрасным или чувство влюбленности. Жизнелюбие молодой поэтессы вытесняло страх перед будущим, по крайней мере, в стихах, высвобождая душевную энергию, направленную на выживание и создание семьи.
«...Скажут: М.К. переоценили» - иронически замечает она в одном из своих поздних стихотворений. В то же время всплывает из книги «Стихи для современников» и такая строка: «... Но песни мои, как и народ, уничтожены...», и напоминает нам, что очень многие из тех, кто в 30-е годы знали и любили творчество юной поэтессы, сочиняли песни на ее стихи и заучивали наизусть бесхитростные строчки, погибли во время Второй Мировой в лагерях смерти. Имя Маши Калеко помнят в Германии, несмотря на долгие годы ее жизни в эмиграции. Так, Эрика Фишер в своём документальном романе "Эме и Ягуар" указывает на увлеченность стихами Маши Калеко одной из героинь книги - Фелице Шрагенхайм (изд. PP “Depozit en Gros”, Кишинев, 2005 г.).
Мы живем в ХХI веке. Маша Калеко родилась ровно 100 лет назад – нас разделяют несколько поколений...
Тем более интересно мне было вникать в ее внутренний мир, в ту особенную, еще мирную, атмосферу Берлина, его будней и праздников; занятно читать насмешливо-лиричные стихи к незадачливым воздыхателям и удивляться ее наблюдательности в строчках, посвященных детству, любимым людям.
Можно быть очень образованным человеком, ориентированным на высокий штиль, зачитываться произведениями классиков мировой литературы и при этом оставаться одиноким, уязвимым, склонным к простуде и внезапным переменам настроения.
Учитывая миграционный поток в конце минувшего столетия, мы знаем, что многие наши бывшие соотечественники, оказавшись на чужой земле, сменили свои профессии. И отнюдь не возвысились в социальном статусе. Я говорю об этом, хорошо понимая, насколько человек не застрахован от «выпадения из саней» на поворотах собственной судьбы. И еще потому, что круг читателей Маши Калеко в данном контексте расширился. «Больших» людей не так уж много...
Стихи Маши Калеко и семьдесят с лишним лет после их написания созвучны проблемам так называемого «маленького человека», для которого она писала в юные годы своей берлинской жизни. Ведь этот «маленький человек» существует в любой стране и во все времена.
Что удивляет меня сегодня, когда я решилась опубликовать часть своих переводов, так это интонация, само звучание ее стихов. Поэтический голос Маши – не мой голос; недавно я побывала на выступлении Паулы Кваст, уже десять лет декламирующей стихи Маши Калеко со сцены: из уст известной немецкой актрисы они звучат с той же суховатой иронией, которую уловила я, читая стихи Калеко на бумаге, и с той же сдержанной грустью. Паула Кваст (декламация) и музыкант из Цюриха Лех Вилеба (контрабас) вели программу, просторный зал был заполнен людьми до отказа, и лица тех, кто пришли слушать стихи Маши, эту «невысокую лирику», были озарены светом образованной духовности.
Так кто же такой этот «маленький человек» нашего времени? Это уже не персонаж гоголевской «Шинели», он, похоже, действительно из нее вырос, эта одежка ему уже мала... Он умеет ценить высоту полета мысли Гёте, но и легкий, непритязательный слог Маши Калеко трогает его сердце: и тот, и другая являлись и остаются частью нашего мира. И мир наш, слава Богу, разнообразен...
В какой-то момент, мне показалось, назрело время обратиться за консультацией к германским славистам, чтобы, начиная совершенно новое для меня дело, получить моральную поддержку и продолжить работу над переводами. Я была знакома только с Ханнелорой Умбрайт, удивительно отзывчивой и приятной в общении женщиной-профессором из Лейпцигского университета. К ней и решила я обратиться с письменной просьбой ознакомиться с моими работами.
Но случилось непредвиденное. То ли Ханна была чрезмерно занята (в то время ее университетские обязанности включали в себя ведение семинаров по русскоязычной поэзии и драматургии) и ее внимание было рассеяно, то ли она невнимательно прочла мое письмо, - в общем, где-то в четвертом измерении произошел сбой и госпожа Умбрайт ошибочно приняла мои переводы за оригинальные стихи. К тому же я не скрывала, что нахожусь в немецкой языковой среде без году неделя и язык оригинала изучаю всего лишь три последних года. Ну, а я в свою очередь не знала, что мой адресат, изучая славистику, никогда не читал стихов Маши Калеко ...
Привожу здесь ответ Ханнелоры Умбрайт целиком. И уверяю вас, лучшего комплимента за свою работу я не могла ожидать.
«Дорогая Марина!
Я многократно и в разное время перечитывала эти четыре русско-немецких стихотворения, для того, чтобы быть уверенной в своем мнении. И честно говоря, я в замешательстве. На русском стихи мне понравились. В них есть свой обособленный внутренний мир, языковая целостность и, не в последнюю очередь, мелодичность. О немецком варианте так не скажешь. В основном это происходит от вялости рифм – в противовес слишком уж нарочитым рифмовым окончаниям, - этот, заложенный в основу стиха, перебор в рифмовании нивелирует индивидуальность стихотворения. Эти немецкие рифмы в окончании строки неизбежно дают отсылку к стихам Гёте ученического периода, популярным песенкам и так называемой альбомной поэзии. Вдобавок ко всему, в немецкой версии Ваши стихи, по-моему (хочу подчеркнуть, что говорю только за себя лично) звучат несколько механично и неестественно. Вероятно, они слишком правильны, грамматически выстроены и предсказуемы. Явно чувствуется там почерк не только Ваш, но еще чей-то (или многих), он кажется неоднородным. Возможно, в этой работе участвовало несколько консультантов, которые привнесли в перевод, скорее, немецкую корректность, немецкие стандарты, нежели душу.
Одухотворенность – это именно то, чего мне не хватает в прочитанных немецких стихах. Они не увлекают, являясь только речью, которая по-ремесленному правильно выстроена. Некоторые места мне кажутся странно претенциозными. К примеру, «кругло-голубые мопсовы глаза» или «стихо-стопы», на которые вообще нельзя смотреть! И кое-что еще. Судорожные попытки придать стихам немецкий колорит. Подобные попытки дают противоположный результат. Стихи зависают, они уже и не русские, но в то же время, на пристрастный взгляд, и не немецкие. Они ничейные. Поэтому я не очень уверена, что, если изменить какие-то особо проблемные места, из этого что-то получится. Стихи создают, скорее, некое общее впечатление, но меня не захватывают...
Дорогая Марина, ни в коем случае не огорчайтесь, ведь Вы вложили в эту работу определенно много душевных сил, но я не хотела бы увиливать, я должна дать осознанную оценку, как в подобном случае поступил бы любой немецкий литератор или читатель (при этом никого особо не интересует, сколько усилий в работу вложено, важен лишь результат), но, вероятно, Вы можете обратиться к другим немецким специалистам, мое впечатление не показательно, возможно, вы получите другие отклики. Возможно, прекрасные русские оригиналы мне мешают бесстрастно воспринимать немецкую версию стихов.
До скорой встречи.
Ваша Ханна».
Что тут сказать? Пожалуй, лучше процитировать Машу Калеко:
«Не оспоришь факты эти:
Двусторонне всё на свете.
Сторона у всех своя,
Есть и правая – твоя»
МАРИНА ГЕРШЕНОВИЧ
МАША КАЛЕКО
Северная Галиция, 1907 – Цюрих, 1975
СОН ЧУАНЦЗЕ
«Разглядывай я вещи пристально, не найдется ни одной черты, при помощи которой я мог бы определить, сплю я или бодрствую. Видения сна и события реальности схожи между собой так сильно, что я действительно сомневаюсь, не сплю ли я в настоящий момент».
Декарт
Ему приснилось вдруг: он – мотылек.
Пьянящий аромат цветов, Восток.
И он порхает в утреннем эфире.
Жизнь – наслажденье в легковесном мире!
Во сне такого не случалось с ним.
Он мог бы стать и кем-нибудь другим.
Себя в своей постели обнаружил
совсем не мотыльком, подумал: Ну же,
хотелось бы мне знать наверняка!
- Что, если в сновиденье я разбужен?
Он улыбнулся, попытавшись сесть.
- Как знать, быть может, Чуанцзе я есть,
иль Чуанцзе - лишь в грезах мотылька?..
КАК СЧАСТЛИВ ПЕССИМИСТ...
Как счастлив пессимист, когда
вдруг приключается беда:
весь мир вверх дном, закон поправ, -
утешен он, ведь он был прав!
Сквозь призму стекол мрачной доли
не верит он в «свободу воли».
Хоть мусульманин, хоть буддист,
христианин, иудаист,
все будут призваны, на то –
всяк - божие дитя.
И скажет оптимист: «зато…».
И пессимист: «хотя…».
Основание: ПЕРВЫЙ СНЕГ
Вдруг замечаешь: равен год минуте.
Проснешься от сиянья поутру,
всё падает: и снег, и столбик ртути,
а значит, жди простудную хандру.
Поэт вздыхает, потрясенно глядя
на изморозь цветочную в окне.
«Не описать зимы во всем параде,
ведь в книгах столько сказано о ней...».
Способен он метафору осилить
«Как вешний цвет...» - увы, она стара.
Лишь лето может как-то осчастливить.
Зима сентиментальности полна.
На ум приходят снежные просторы
и зимний лес из сказок братьев Гримм,
предновогодний тур на лыжах в горы.
И все расходы, связанные с ним.
Вновь хочется подростком - на свободу,
лететь в санях! И Рождество потом...
И надо бы не насморк в непогоду,
а где-то, наконец, иметь свой дом.
Где у ворот – заснеженные ели,
за много миль от городской черты.
Где ни забот, ни телефонной трели.
Где ни конторы нет, ни суеты.
... За пару суток вряд ли что случится.
Хоть несколько часов – ну, что с того...
Да может ли чего-нибудь лишиться
тот, кто и не имеет ничего!
ПОД ХМЕЛЬКОМ
От коньяка мне стало хорошо.
Уже танцуют стены и предметы!
Их надо поблагодарить за это
И заключить, что хмель мой не прошел.
Ну, вот опять я лишь навеселе.
Ни разу в жизни не пришлось надраться.
Иной бы разум кануть рад стараться
На дно стакана... Мой всегда в седле.
С роскошным фраком пью на брудершафт.
Движенья верны, каждый жест отточен.
Рассудок мой при этом, между прочим,
Пасет меня, исследуя ландшафт.
И вспомнив день похожий, год назад,
Хочу тихонько к двери прислониться.
Лишь хмель со мной... И впору удивиться:
Так для кого же новый мой наряд?
Тебя опять, конечно, рядом нет,
Когда мне плохо. В основном ночами.
Под бой часов похмелье гасит свет...
И завтра снова буду я в печали.
БЕЗ НАЗВАНИЯ
Пойдем, я за тобой тихонько дверь закрою.
День был тяжел. Сюда он не войдет.
Пусть дождь спокойно льет и дальше, стороною.
Нас двое. Что еще произойдет?
Другие пусть о свете звезд мечтают.
Я рада и настольному огню.
Ты веришь, наконец, что обещанья тают
и гибнут на корню?
Тебя настигла боль? Нас осень изменила?
Да, время не щадит иллюзий, и когда
реальностью одной довольствоваться в силах,
то можно честным быть, шагая сквозь года.
...Как тихо! Мы молчим, и лишь часы стрекочут.
И дерево шумит ветвями за окном.
А если к звукам тем прислушаться, в ином
ключе они звучат: Шопен как будто, впрочем...
Мне показалось. Чушь дурацкая! Бывает.
(Не думай, что опять в романтику впаду).
Отель напротив; в точку попаду,
сказав, что там оркестр попсу играет.
Ты от стены к стене не бегаешь. Тобою
покинута, сижу одна, сама в себе.
И если бы во мне не ссорились те двое,
я бы сейчас молчком приблизилась к тебе.
Примерно так опять проходит вечер.
Ребенок вправе выдохнуть: «Прости!»
Устала я от жизни, человече.
Покоя нет, чтоб дух перевести...
КОГДА-НИБУДЬ БЫ НАДО…
Когда-нибудь бы надо сделать это -
из праха возродиться, взять вещички
и незаметно в тихий час рассвета
с пути свернуть и изменить привычки.
От точности и спешки ни следа -
автобус в восемь десять мимо мчится.
Под деревом к траве пора склониться,
как будто это было бы всегда.
Не надо больше никаких петиций,
рутинных дел, счетов, долгов и премий,
и следовало б с городом проститься
в один из дней, прогуливая время.
Природа - всюду, испокон веков.
Чрезмерные заботы силы тянут.
Полно лужаек, что от пикников
и будних дней не чахнут и не вянут.
Понурой рысью жизнь свою влачить.
Так и должно быть, скажут мне, до срока...
Но это словно Бога огорчить,
и в черном списке кануть одиноко.
Безжизненность "сорта второго" принять...
Будильник грохочет. И план не свершится.
Простой идеал нелегко сохранять,
но надо... (вернуться к началу страницы!)
СЛОЖНАЯ ВНУТРЕННЯЯ ЖИЗНЬ
За каждым прощаньем стоит ожиданье.
Задержишься ты, затоскую я вновь.
Приходишь – и день, словно с чудом свиданье.
Уходишь – я чувствую: это любовь.
Порою мне видится небо в алмазах.
Всегда ли за тучами солнце живет?
Мне хочется жить лишь ночами, ни разу
не вспомнив, что «завтра» за угол свернет.
Приходишь, и хлопоты вяжут мне руки.
И пропасть меж мной и тобою растет,
меня обрекая на тягу к разлуке.
Уйдешь, и к тебе моя страсть перейдет.
А наша судьба далеко за горами.
Тот свет, мир иной, нам его не понять.
Ведь мы так малы, это знаем и сами.
Мы можем лишь на небеса уповать.
Так есть ли еще без изъяна надежда
и счастье, что сверх обещаний живет?
В неведенье все мы глупцы и невежды.
И – мудрые, не забегаем вперед.
ТОСКА ПО МАЛЕНЬКОМУ ГОРОДУ
... Сейчас бы жить в том самом городке,
где в старом центре рыночная площадь,
где эхо по ночам гортань полощет,
шагая по брусчатке налегке.
Где ратуша, фонтан во весь размах -
в давно ушедшем стиле, где смущают
влюбленных, что часов не замечают,
своим вниманьем статуи впотьмах.
Где старые дворы в дремотном свете,
как из иного мира, где порой
залает пёс да, утомясь игрой,
в тени деревьев отдыхают дети.
Цветет герань, благоухает сад
у крошечного дома, и подушки
хозяйственной рукою для просушки
на черепицу выложены в ряд.
Здесь времени запасы - на века.
Из отпуска столетье не выходит.
На лавочках у дома день проводят...
А тема одиночества редка.
Ночной покой ничто не возмутит.
И звезд сиянье облака не застят.
И привиденья свет фонарный гасят,
едва луна в усмешке рот скривит.
От всех и вся в известном далеке
нам кажется, там тишь да гладь, и мнится,
что многое могло бы позабыться
в таком чудесном тихом городке...
НОЧЬ БЕЗ СНА
Я знаю, ты проводишь ночь без сна,
как я сейчас не сплю и жду рассвета.
Одна и та же дерзкая луна
для нас, бессонных, не жалеет света.
Я знаю, что смогу найти причал
для скорби и любовь в стихах лелеять.
Так боль твою, о коей ты смолчал,
хочу, как ветер утренний, развеять.
ШЕЛ СИЛЬВЕРШТЕЙН
ОПИСАНИЕ
Джордж говорит: - "Бог приземист и толст".
Ник говорит: - "Нет, он худ и высок".
Лен говорит: - "Бородат и непрост".
Джон - что у Бога обритый висок.
Билл, что Он чёрен, а Боб, что Он бел.
Ронда сказала: - "Он женщиной был".
Я, улыбаясь, на снимок глядел,
тот, что на память мне Бог подарил.
СНЕЖОК
Прекрасный я слепил снежок,
не знал, куда девать.
И я решил, он - мой дружок,
и взял с собой в кровать.
Пижаму на него надел,
подушку дал под бок...
Он обмочил мою постель
и от меня утёк!
ГЕРТРУДА КОЛЬМАР
ЖАБА
Синие сумерки влагу струят постепенно.
Тянется вширь окоём золотого суфле.
Трепет берез превращается в бледную пену,
Высится тополь, чернея, в рассеянной мгле.
Яблоко ветры, как череп, сорвав, откатили,
Медленно лист дотлевает, осенний, шурша.
Дальнего города призрачно светит душа.
Белый туман клубится, подобно рептилии...
Я только жаба.
И люблю я ночные светила.
Возгораются слабо
Вечерами пруды от пурпурного ила.
У бочки прогнившей
С водой дождевою сижу, и мой взгляд стекленеет;
С головою поникшей
Ожидаю мучительно, скоро ли свет околеет.
Я только жаба.
И люблю я все звуки ночные.
Флейта когда бы
Тростники пробуждала речные...
Нивы звучанье –
Скрипка стрекочет, маня.
Я слух и молчанье,
Дерни за лапку меня.
От трухлявой доски
По цепочке суставчатой ввысь,
Как из вязкой тоски,
Из трясины потянется мысль.
По щебню, сквозь кущи
Скачу, словно разум, что тёмен и мал.
Ворох лиственный, плющ ли
Росой изумрудной меня омывал.
Я вплываю, дыша,
В тихий омут блаженства, ничей.
Безголоса душа
Пред цветным опереньем ночей.
Так убей же! Смогла бы
Отвратительно крикнуть в ответ:
Я только жаба.
И ношу в себе самоцвет.