АЛЕКСАНДР СИНДАЛОВСКИЙ
(Водевиль для актера и призрака)
Ольге Бирман посвящается
В двенадцать ночи Вульф, сидевший на кухне за чашкой чаю, услышал стук в дверь. «Что за чертовщина? – подумал он. – Не стану открывать». После чего встал и открыл дверь. На пороге стоял ангел.
– Чертков живет напротив, – сказал Вульф и хотел закрыть дверь.
– Зачем мне Чертков? – удивился ангел.
– Он мне недавно признался, что ему снятся ангелы.
– Я – настоящий ангел, – насупился ангел и посмотрел в свиток. – Это квартира X дома номер Y?
– Да, – сказал Вульф.
– Проспект M города N?
– Да.
– Тогда я к Вам.
Вульф посторонился. Ангел нерешительно вошел в прихожую.
– Я очень извиняюсь, – сказал он робко. – Мне нужно было появиться на рассвете, но я не рассчитал и пришел раньше. Если это для Вас затруднительно, я могу подождать за дверью.
– Ничего, – сказал Вульф. – Проходите.
Ангел прошел в гостиную.
– Хорошо у Вас, – сказал он благодарно, – уютно.
– Старался, – ответил Вульф почему-то в прошедшем времени.
– Я не наслежу? – спохватился ангел, с испугом глядя на свои ноги. – На улице невообразимая слякоть...
– Вы разве не по воздуху? – покосился Вульф на крылья ангела.
– Конечно по воздуху! – воскликнул тот, словно его заподозрили в чем-то позорном. – Но с высоты очень трудно найти правильный адрес. Приходится бродить по улицам и спрашивать у прохожих. А какие прохожие в полночь? Бродяги да проходимцы. Несколько раз еле унес ноги. Невозможная публика...
– Ну, что же Вы, – взял за локоть ангела Вульф, – присаживайтесь.
Ангел обошел два раза вокруг кресла.
– Простите, – пробормотал он сконфуженно, – у Вас не найдется табуретки?
Вульф принес из кухни табуретку.
– Крылья не дают откинуться, – пояснил ангел. – Такая с ними морока! Особенно в дождь и снег. Как я Вам завидую! Нет, конечно, когда находишься в открытом пространстве, совсем другое дело! Без крыльев, знаете ли, далеко не...
Вульф кашлянул.
– Вам, наверное, это неинтересно, – оборвал себя ангел. – Снаружи страшный холод, а здесь так тепло. Когда я согреваюсь, на меня нападает болтливость.
– Хотите чаю? – спросил Вульф.
– Огромное спасибо! Если Вас не затруднит...
Вульф пошел на кухню.
– Мне, право, очень неловко! – крикнул ему вдогонку ангел. – Вы совершенно не обязаны поить меня чаем. Скорее, наоборот...
Вульф вернулся с чашкой кипятка.
– Вам обычный или травяной? – спросил он.
Ангел замахал на него крыльями, желая показать, что это не имеет ни малейшего значения. Вульф опустил в чашку пакетик травяного чаю. Ангел внимательно следил за манипуляциями хозяина.
– А то всю ночь не уснешь, – одобрил он его выбор.
Следующие пять минут ангел сосредоточенно пил, фыркая, отдуваясь и бросая на Вульфа робкие взгляды. Вульф неподвижно сидел в кресле и смотрел в пол. Ангел встал и осторожно поставил чашку на журнальный столик, стараясь не произвести ни единого звука.
– Вы, наверное, хотите знать, зачем я пришел?
– Зачем? – покорно переспросил Вульф.
– Я... не обычный ангел, – начал ангел запинаясь.
– Нет? – спросил Вульф апатично. – А какой?
– Ангел смерти.
Вульф молчал.
– Согласен, это на редкость неудачное название, – засуетился ангел. – То есть, с одной стороны, так сказать, с точки зрения...
– Это оттого, что я много пил последнее время? – спросил Вульф тихо. – Последние десять лет?
– Я не знаю, – испугался ангел. – Не моего ума дело. Вот, смотрите, тут в списке: квартира X, дом Y. Вам оттуда видно?
– Я верю, – сказал Вульф.
– Нет, Вы проверьте, пожалуйста. Я Вас не обманываю.
Вульф подошел к ангелу, нагнулся и посмотрел в свиток невидящими глазами.
– Длинный, – отметил он.
– Ой, что Вы! – с радостью сменил тему ангел. – Работы – непочатый край. Вчера был у старушки. С виду – божий одуванчик. Ан, не тут-то было. Оказала сопротивление, как рота омоновцев. За руку укусила. Хорошо беззубая... Ой, с моей стороны, наверное, бестактно...
– Ничего, – сказал Вульф.
– У меня даже синяки остались, – пожаловался ангел. – Выдернула перо из правого крыла...
– Я уже неделю не пью, – вспомнил вдруг Вульф. – Только чай и воду.
– Я ей-богу ничего не знаю, – поклялся ангел. – Может, по иной причине?
– Я последнюю неделю чувствовал себя очень хорошо.
– Меня и самого возмущает, что мне никогда не сообщают оснований для... переселения. Какое-то неуважение. Как будто мне безразлично. А я, между прочим, с радостью объяснил бы клиенту, что и почему. Главное – человеческий подход.
– Я точно заново родился... Выходит, зря я себя насиловал целую неделю?! – крикнул Вульф и стукнул кулаком по ручке кресла. – Я тебя спрашиваю!
Ангел шарахнулся в угол, захватив с собой табуретку для самообороны.
– Я не виноват, – пискнул он плаксиво.
Вульф взял себя в руки.
– Извини, – сказал он. – Ты здесь и, правда, не причем.
– Совершенно, – поддакнул ангел. – Я тоже в своем роде жертва. Если Вы считаете, что мне нравится этим заниматься. Попадаются, конечно, весьма симпатичные субъекты. Один даже поблагодарил меня. Так и сказал: «Спасибо, господи. Ну, наконец-то!» Наверное, очень страдал. Я тогда испытал гордость за свою работу.
– Ну, что, пойдем? – встал Вульф.
– Куда? – встрепенулся ангел.
– Откуда мне знать, куда? Ты – ангел. Ты и веди.
– Нам еще рано, – смутился ангел. – Я же сказал, что пришел прежде времени. Простите, пожалуйста. Я могу подождать за дверью...
– Сиди, – сказал Вульф раздраженно. – И что мы будем теперь делать?
Ангел задумчиво посмотрел в потолок.
– Хотите, я расскажу Вам, с кем сталкивался за последнее время? – предложил он.
Вульф молчал.
– Люди такие непохожие, – произнес ангел задумчиво, – и уходят они тоже по-разному. Вот, пару недель назад прилетел я за новым русским. Так он, представляете, стал отстреливаться. Все оперенье растрепал. Хорошо, что я бесплотный. Когда увидел, что ничего не выходит, попытался откупиться. «Хочешь, – спрашивает, – миллион?» А что мне с миллионом делать? У меня и потребностей материальных нет. Духовных, впрочем, тоже. Какие у ангела нужды? Чего только не предлагал! И костюм из павлиньих перьев. И даже вертолет. Чего, мол, на своих летать, если можно эксплуатировать воздушный транспорт? Потом стал к тщеславию апеллировать. «Мы, – говорит, – сейчас казино новое строим. Такое, каких в мире больше нет. По сравнению с ним Лас-Вегас – непристойная дыра. Хочешь мы потолок твоим ликом разрисуем? Будешь парить во множестве экземпляров над головами привилегированной публики. Взирать на нее с укором или, напротив, сквозь оперение крыльев». Мол, на него работают лучшие художники страны. Микеланджело с Рафаэлем перед ними – дети. Не знал, что все ангелы на одно лицо. Так что, хоть меня, хоть кого другого рисуй – результат один. «Ну, что, – взмолился, – тебе нужно?!» А то-то и оно, что ничего. «Ладно, – говорит, – если умирать, то с музыкой. Прилетайте за мной вдесятером на колеснице. А я пока договорюсь с садовниками, чтобы венки сделали». Как тебе история?
Вульф молчал.
– А вот еще случай, – продолжил ангел. – Одна женщина пыталась меня соблазнить. Не веришь? Честное ангельское слово! Молодая еще была, красивая. От СПИДА умирала. «Пойдем, – говорит, – в спальню. Мне приготовиться надо. Чистое белье одеть, чтобы не стыдно было перед святыми угодниками. А ты иди со мной, посмотри. Наверное, никогда не видел, как женщина переодевается...» Я и пошел. Любопытство у меня дьявольское... Стою, смотрю. Изучаю предметы туалета. Флакончики всякие на столике у зеркала. На окнах бархатные гардины. Освещение интимное. Перина мягкая, словно облако. А она раздеваться начала. Очень медленно. Сначала одну лямочку. Затем другую. Стала опускать кружевное что-то с груди и остановилась на полпути: ждет. «Хочешь, – шепотом, – увидеть, что там?» Сказал, что хочу. Она и опустила до конца. «Красивые?» – спрашивает. Ответил, что да, мол, красивые. «Хочешь, – предложила, – пощупать». Я их, конечно, потрогал. Упругие, но мягкие. Очень здорово. «Одевайся, – ей, – а то опоздаем». «Что же ты, – недовольно, – такой флегматичный – ни рыба, ни мясо. Я, может, всю жизнь мечтала ангела встретить. А ты стоишь, как вкопанный, и крылья опустил...» Думал, она хочет, чтобы я ей помог одеться. А она потащила меня в кровать. Стала гладить. Перышки ворошить. «Какой ты, – говорит, – пушистый! У меня был в детстве котенок, совсем как ты. Я только в детстве и была счастливой...» Очень ласково меня гладила. И я ей в благодарность провел крылом по шее. А она вдруг побледнела. «Почему, – закричала, – я?! Смотри, какая я красивая! Вокруг столько старух! Ну, почему ты прилетел за мной?» Что я ей мог ответить? Прилетел, потому что послали. Ее имя в свитке. Между ошпарившейся девочкой и будущим самоубийцей. У подростка я был вчера. К самоубийце завтра. А сегодня, значит, сюда. «У меня, – заплакала, – очень много мужчин было. Они меня и погубили. Грешница я. Что мне там за это будет?» Сказал, что не знаю. Мое дело доставить. «Как, – удивилась, – и все?» С такими, думаю, как ты, это не так и просто. «У меня, – вспомнила, – такой шофер был. Сашкой звали. Он меня тоже только доставлял и забирал. Не знаю, что в промежутках делал. Вроде листал иллюстрированные журналы. Типа “Он и она”. Я его однажды на обратном пути спрашиваю: а тебе не интересно знать, что мы там делали? Я бы тебе рассказала... А он мне на это: нет, неинтересно. Я сначала подумала, стесняется. А то и ревнует – всякое бывает. А потом заглянула ему в глаза и вижу: действительно, неинтересно. Ты, значит, такой, как он. Может, тебя Сашкой зовут?» И вдруг как расхохочется. Думал, истерический припадок. Когда у женщины истерика, возни на всю ночь... Нет, обычный смех. «Полетели, – смеется, – Сашка! Только тебе меня в одну сторону везти...» Я так понимаю, человеку всегда нужно найти зацепку, привычную деталь обихода. Тогда менее страшно получается...
Поскольку Вульф молчал, ангел продолжил.
– Или вот еще интересная встреча. Прилетел я как-то за философом – всемирно известным мыслителем. В доме вместо стен – книжные шкафы. Дверь в кабинет кожей обита – чтобы мирские звуки не беспокоили. Стол – больше бильярдного. На нем настольная лампа и еще книги. Сам тщедушный, в очках. «Ты, – уставился на меня, – кто?» Мне даже не по себе от его взгляда стало. Так, мол, и так – ангел смерти. Философ очки снял и говорит: «Давай рассуждать логически. Отложим в сторону вопрос о существовании ангелов. Важна идея, а не формы ее проявлений. У египтян Анубис. У греков – Гермес, трансформированный римлянами в Меркурия. У иудеев и христиан – ангелы. Не суть важно. Скажи мне лучше, что такое смерть?» «Смерть, – отвечаю, – это когда меня посылают, за тем, кого она должна постичь». «Тавтология, – скривился, – определение понятия через само себя. Что касается твоего участия – произвольная деталь. Не хочешь же ты сказать, что если бы не ты, смерти не было бы?» «А как бы, – отвечаю, – вы путь на небо находили? Небось, не каждый день там бываете...» «Ладно, – поморщился, – Иван Сусанин. А теперь послушай, что по этому поводу говорят великие мыслители. Азад сказал: “ Самое легкое в жизни – умереть, самое трудное – жить”. А ведь мы с тобой не ищем легких путей, не так ли? Платон в свою очередь отметил: “Те, кто подлинно предан философии, заняты только одним – умиранием и смертью”. Так что, голубчик, я и без твоей помощи справлюсь. А вот высказывание Еврипида: “Кто знает, может быть, жить – это значит умереть, а умереть – жить”. Следовательно, если ты оставишь меня в покое, ты выполнишь свой долг, и никто не посмеет тебя упрекнуть». Я попытался возразить, но философ перебил меня: «А вот что сказал о смерти Эпикур: “Человек не должен бояться смерти. Когда он жив, то смерти нет. Когда смерть есть, – человека нет”. А теперь сам рассуди. Я существую, иначе с кем ты ведешь беседу в настоящий момент? А раз так, значит, смерти нет. Правильно? Ну, так и уходи!» До того запудрил мне мозги, что я и вправду чуть не ушел. Опомнился уже в дверях. Мол, как же, вот у меня в свитке квартира 9 в доме номер 4 на бульваре Склифосовского. Не уйду! «Ах, ты, – разозлился, – невежда! Я же тебе все доказал! Считай, на пальцах объяснил». «Мне, – отвечаю, – по списку отчитываться. Там доказательств и оправданий слушать не станут».
Вульф кашлянул. Ангел на мгновение остановился, но потом возобновил свой монолог.
– Тут философ побледнел. Стал причитать, что еще не закончил своего главного манускрипта, подытоживающего труды всей его жизни. Упал передо мной на колени. Но все-таки взял себя в руки. «Все, – говорит, – верно. Умирать, так умирать. Чего здесь бояться? Вспомним слова великих мыслителей. Конфуций: Если мы так мало знаем жизнь – что мы можем знать о смерти? Овидий: Менее мучительна сама смерть, чем ее ожидание». «Тогда, – говорю, – пойдем?» А он мне: «Куда? Я тебе еще не всех процитировал. Ницше и Шопенгауэр очень красиво высказывались о смерти. Только я запамятовал. Дай мне еще недельку, я тебе сделаю подборку эсхатологических сентенций. Будешь зачитывать тем, кто не понимает прелести смерти и упрямится». «Спасибо, – говорю. – Как-нибудь в другой раз. Пора отчаливать». А он опять в слезы. «Боюсь, – кричит. – Даже Сафо сказала: если бы смерть была благом, боги не были бы бессмертны. Женщина, и то поняла, что к чему. Мамочки мои! Не готов я умирать! Я к защите докторской диссертации пять лет готовился. А как же к смерти? Ведь это событие поважнее...».
– Замолчи, пожалуйста, – попросил ангела Вульф.
– Последняя история, – взмолился ангел. – Прилетел я как-то раз к одному пожилому мужчине. Выслушал меня внимательно. «Предъявите, – говорит, – удостоверение. А то шастают тут всякие...» Показал ему крылья. Он их внимательно осмотрел, подергал. «Похожи, – говорит, – на настоящие. Хорошо, сейчас я тебе все устрою. Знаешь, кто я? Бывший начальник отдела кадров крупной организации. И не такие проблемы разрешал. Человеческий фактор – это все. Напротив моей квартиры живет старуха. Причем, живет – одно название: на ладан дышит. Забирай лучше ее. А то все равно придется через неделю опять сюда наведываться. Я ведь о тебе забочусь, чтобы ты лишний раз не мотался. Легкое ли дело сновать между землей и небом. Чего ты головой качаешь? Не хочешь? Ладно, не беда. Этажом ниже парень живет. Я его несколько раз не лестнице встречал. Скажу тебе по секрету: не жилец он на этом свете. Худой, точно выжженный изнури. Под глазами круги, лицо бледное. Еле ноги передвигает. Наверное, болен. Или наркотиками балуется. Бери его, не пожалеешь. Он возражать не станет. Опять не подходит? Экий ты переборчивый... Ну, хорошо, вот тебе безукоризненный вариант – не придерешься. В соседнем доме – не пугайся, две минуты отсюда – живет женщина. Несколько раз пыталась наложить на себя руки. Вены резала. Таблетки глотала. Последний раз на кухне газ включила. Откачали. Наша медицина создана для того, чтобы продлевать мучения и умножать печали. Но тут ведь и дураку понятно, что рано или поздно она своего добьется. От нее всем одни только хлопоты. Я ее родителей знаю. В могилу их сводит. Каково им жить в ожидании смерти дочери? Навещать ее в больнице? Мне папаша рассказывал, что всякий раз, как звонит телефон, у них внутри все сжимается. Спрятаться хочется, да некуда. Пожалел бы хоть стариков! Забирай ее отсюда к чертям. И себе работу облегчишь, и ей доброе дело сделаешь. От греха, можно сказать, спасешь. По рукам?» «Спасибо, – говорю, – за предложения, но мне нужны именно Вы». «Польщен, – отвечает. – Премного благодарен за оказанное доверие. Но разве тебе не известно, что все на свете взаимозаменяемо? Уж, поверь мне. Сколько у нас работало так называемых гениев. Считали себя уникальными и невосполнимыми. И вели себя задиристо. И что ты думаешь? Находили замену и им. Ведь важно что? Налаженное функционирование целого. Возьмешь ты старуху, парня больного или самоубийцу – разницы никакой. Место заполнишь. Галочку в списке поставишь. Сам посуди: кто с ролью покойника не справится? Покажи мне хоть одного такого». «Простите, – отвечаю, – но поскольку в свитке Ваша фамилия, никто другой мне не подходит. Когда настанет их черед, там будут значиться соответствующие имена». «А может, – говорит, – закралась ошибка? Всякое ведь бывает...» «У нас, – ему на это, – в небесной канцелярии, ошибок не делают». «А ты все-таки проверь. И самые налаженные бюрократические аппараты дают сбои. Я, – говорит, – здоров, как бык. Пощупай бицепс». Мускулы у него и, правда, были каменные. И что-то я засомневался. Дай, думаю, проверю на всякий случай. В общем, выгадал прохвост один день. И главное – смылся. Пришлось брать его в экспрессе «Москва – Сочи». Еле вскочил на ходу. «Ну, раз, – говорит, – бумаги в порядке, я не возражаю. Только с движущегося поезда взлетать нельзя: противоречит инструкции по технике безопасности». Пришлось ждать остановки. А как я с ним намучился в пути, это отдельная история...
– Хватит! – процедил сквозь зубы Вульф. – Я не могу больше этого слушать. Почему мой ангел смерти должен трепаться, как баба?
– Что значит Ваш? – обиделся ангел. – Вон у меня какой список...
– Мне хочется думать, что ты – мой. Меня не волнуют другие. Не упоминай больше про них. Ты мешаешь мне сосредоточиться на смерти.
– Хорошо. Я, наверное, слишком много болтаю. Нам это вообще-то не полагается. Вы, пожалуйста, никому об этом не упоминайте...
Ангел замолчал. Стало слышно, как тикают часы. Ангел украдкой проверил время.
– Послушай, – сказал Вульф. – Я тебе хочу кое-что предложить. Давай сыграем в карты. Если выиграю я, ты возвращаешься один. Если ты, улетаем до зари.
– Что-то условия не слишком справедливые, – засомневался ангел. – Впрочем, давайте.
– Играешь в очко?
– Когда-то играл...
Вульф распечатал новую колоду и раздал карты. Первый раз ангел набрал 17, а Вульф 18. Второй раз у ангела был перебор. Третий – ангелу выпало двадцать одно, но у Вульфа оказалось два туза.
– Ну, вот, – встал из-за стола Вульф, вытирая пот со лба. – Выходит, не судьба...
– Получается, что так, – согласился ангел. – Я пойду?
– Может, еще чашечку чаю?
– Нет, я лучше продолжу по списку. Авось, обернусь до росы. А то у меня ревматизм...
Вульф проводил ангела и закрыл дверь на два засова и цепочку. У него тряслись руки. Не удовлетворившись этим, он придвинул к двери комод.
«Сейчас напьюсь, – подумал Вульф. – Как тут не выпить?» Он побежал на кухню, выплеснул из чашки чай и хотел налить туда... Раздался стук в дверь. «Это он, – ужаснулся Вульф. – Неужели заметил, что я подтасовывал? А я думал, что он – олух царя небесного».
Стук не утихал, но и не становился громче. «Воспитанный, но настойчивый, – охарактеризовал ангела Вульф. – Убийственное сочетание. Ни за что не открою». Он хотел было отхлебнуть из бутылки для храбрости, но передумал. Стук прекратился. «Ушел, – подумал Вульф с облегчением. – Главное – не сдаваться».
Вдруг он услышал возню, доносившуюся от окна. Там кто-то отчаянно бился о стекло. «Птица?» – хотел обмануть себя Вульф, но не поверил себе. За окном трепыхался ангел. Вульф попытался отпугнуть его резким движением руки. Ангел корчил жалобные рожи и нелепо разевал рот. «Что тебе надо?!» – крикнул Вульф. Ангел с мольбой показал на форточку. Вульф приоткрыл форточку. Ангел просунул туда крыло и стал протискиваться в отверстие. Вульф попытался закрыть форточку, но не смог. Вдобавок к потусторонним силам, на ангела работала гравитация. После недолгой немой борьбы, ангел проник в комнату и победоносно шлепнулся на пол.
– Вот я и вернулся, – сказал он, медленно поднимаясь с пола и отряхиваясь. – Я тут кое-что забыл...
– Что ты мог здесь забыть?!
– Вас...
Вульф закрыл глаза рукой. Им снова овладела апатия.
– Но ведь мы заключили пари... Ты дал слово!
– Приношу глубочайшие извинения, – смутился ангел. – Я действительно очень перед Вами виноват. Дело в том, что исход партии не имел никакого значения. Я обязан Вас забрать. По небесному закону. Я не имел права играть с Вами в карты...
– Но ведь я-то сражался всерьез!
– Я тоже, – воскликнул Ангел с раскаяньем. – В тот момент я думал только об игре.
– Но если конечный итог ни на что не влиял, зачем ты надо мной издевался?
– Извините меня еще раз! Мне просто очень хотелось поиграть в карты. Знаете, как я давно к ним не прикасался. Там вообще азартные игры запрещены. Некоторые ангелы летают по ночам в преисподнюю, но за это можно здорово поплатиться. Если заметят, переведут туда на постоянную работу.
– Топить котлы?
– Какие там котлы! Все намного хуже. Следить за тем, чтобы грешники не получали удовольствия от мук.
– Так, значит, все?
– Что все?
– Пойдем.
– Нужно дождаться рассвета.
– Но ты же мне сказал после проигрыша, что собираешься обернуться до росы.
– Я врал... Нам запрещено отклоняться от расписания.
– Что же мы будем делать?
– Может, сыграем в шахматы? Меня научил один профессор. Тогда мы играли без пари. Просто ему хотелось напоследок. Он мне дал в фору слона.
– Замолчи! Я просил тебя не рассказывать мне о других. У меня нет шахмат. Я так старался выиграть в карты! Спрашивается, какого черта?
– Простите...
– Какая бессмыслица! А то, что я не пил целую неделю, места себе не находил? Зачем я себя мучил?
– Не знаю.
– Несколько месяцев назад я купил себе новую библиотеку из красного дерева. Слева от тебя. Нравится?
– Очень.
– То-то. Копил на нее больше года. Мечтал, предвкушал. Заранее отвел для нее место. Все отмерил до миллиметра. Думал, больше мои книги не будут одиноко стоять по полкам и валяться на полу. Объединю их разрозненные княжества в великую державу. И, представляешь, мне доставили шкафы с царапинами. Сколько я бился, чтобы их заменили. Ни в какую! Как я переживал… Мне эти царапины по ночам мерещились. Изводили кошмарами. Снился мне один и тот же сон. Будто подхожу я с опаской к библиотеке, чтобы снова ужаснуться царапинам, а их нет. И тогда в моей душе поднимается робкое ликование. Я принимаюсь с упоением расставлять книги и вдруг вижу, как на лакированном дереве проступают уродливые шрамы. Причем, каждый раз больше, чем прежде. И уже не царапины, а глубокие выщерблены. Я думал, что сойду с ума от отчаяния. Вопреки первоначальным планам, я решил расположить библиотеку иначе, жертвуя наиболее выгодной дислокацией ради камуфляжа изъянов. Теперь, когда я смотрел на нее под определенным углом, царапины действительно не были заметны. Однако стоило мне хорошенько присмотреться, как они бросались в глаза с удвоенным рвением. Эти перепады от тайного к явному только мешали мне смириться с неизбежным. Я решил купить специальный раствор для реставрации дерева. Но, с одной стороны, я не смог подобрать идентичного оттенка лака, а с другой, не обладая необходимым опытом, наложил раствор неровно. В результате, плодом моих стараний стали инородные пятна, не столько маскирующие царапины, как подчеркивающие их. В целом, я значительно ухудшил вид библиотеки, и к моему отчаянию добавилась горечь раскаянья. Только недавно моя душевная рана затянулась коростой равнодушия. И, выходит, все мои переживания были зря?
– Получается, что так, – кивнул ангел.
– А в юности я мечтал о красном галстуке. Я был поклонником группы «Секрет», но у меня не было красного галстука, как у других. Я просто места себе не находил!
– Охотно верю.
– А в отрочестве я страдал оттого, что у меня, как мне казалось, был слишком большой нос. Я даже научился подпирать голову так, чтобы прикрывать его рукой. Значит, и это было впустую.
– Но, с другой стороны, – утешил Вульфа ангел, – равно бессмысленно было бы не переживать по этим поводам. То есть, переживания тождественны отсутствию оных.
– Да, ты, я смотрю, философ... Расскажи мне лучше, как там.
– Там? Да, как... Работаю помаленьку. Стараюсь не думать о том, что конца моим трудам не предвидится. Люди смертны, но род человеческий вечен. Так что о пенсии и не мечтаю. Вообще полное отсутствие каких-либо вех.
– А есть ли бог?
– Вполне возможно.
– В каком смысле, возможно? Ты что, не знаешь наверняка?
– Лично я с Ним не сталкивался. У ангелов такая чиновная лестница, что от ее подножия не различить вершины. Мы подчиняемся архангелам. Архангелы – херувимам. Херувимы – серафимам. А еще есть начало власти, силы, господства и престолы. Все они стоят выше ангелов. Так что до бога карабкаться и карабкаться...
– Тогда почему ты решил, что он есть?
– Кто-то ведь должен был учредить ангельскую иерархию.
– Ну, расскажи еще что-нибудь.
– На небе ничего не происходит. Времени там не существует. Я чаще на Земле околачиваюсь, а там только сдаю отчеты и получаю новые задания.
– А как там нам?
– Кому вам?
– Людям.
– Затрудняюсь сказать. Жалобы в месткомы не поступают. Беспорядков не наблюдается. Все тихо.
– А что у людей на душе?
– Почем мне знать?
– В глаза ты им когда-нибудь заглядывал?
– Ну, заглядывал... Но только по ним ничего не разобрать. Дело в том, что их глаза без зрачков. Одни белки...
– Это еще почему?
И тогда ангел смерти поведал Вульфу легенду о зрачках.
Легенда о зрачках
Однажды серафим по прозвищу Шестикрылый заметил, что в раю творится что-то неладное. Особых внешних признаков «неладное» не имело, однако в эфире наблюдалась некая предгрозовая смута, хотя, как известно, гроз в царстве небесном не случается по причине отсутствия грозовых облаков, а те, что есть, служат ангелам в качестве мягкой мебели и воды в себе не содержат. Из-за разлитого в атмосфере беспокойства, источника которого серафим не мог определить, даже нектар и амброзия потеряли свой исконный вкус и ничем не отличались от воды и хлеба. Вместо невозмутимого блаженства в поведении ангелов сквозили истома и апатия, присущие дачникам в жаркий августовский полдень. Чуя подвох и боясь Гнева Господнего, способного перевернуть вселенную вверх дном и, низвергнув небожителей в преисподнюю, назначить на их место чертей и прочих проклятых, серафим почел своим долгом провести тайные расследования и подверг нескольких архангелов завуалированному допросу. Под предлогом невинных вопросов о жизни Шестикрылый пытался выведать причину потенциального мятежа, ибо с каждым днем убеждался, что речь шла именно о нем. Но архангелы только хлопали ресницами и крыльями и не могли сообщить ничего вразумительного. В их умиротворенных мозгах ощущение неладного не переступало порога бессознательного. На самые провокационные вопросы (мол, не беспокоит ли что, не скучно ль порхать в занебесье), архангелы лишь жаловались на слабость в крыльях и отсутствие аппетита. Что касается более высоких небесных чинов, они и в ус не дули и пребывали в полной уверенности, что вселенная функционирует с налаженностью швейцарских часов.
Тогда Шестикрылый переключил свое внимание на рядовых ангелов, справедливо заключая, что смута по обыкновению поднимается снизу. Но хотя среди ангелов наблюдалась очевидная растерянность, они тоже не могли поведать ничего путного. Их отчеты были сбивчивыми и большей частью бестолковыми. Серафим уже было отчаялся добраться до корня зла и стал наводить справки у знакомых работников ада, дабы в случае переворота заручиться подходящей синекурой, когда один из интервьюируемых ангелов признался, что его состояние заметно ухудшается после общения со смертными, населяющими райские кущи. Вскоре после того, как серафим установил за последними слежку, его старания увенчались успехом. Хотя граждане небесного царства, презрительно величаемые в ангельских кругах «раешниками», вовсе не проповедали инфернальных ценностей и всячески чурались крамолы, Шестикрылый заметил, что их глаза устремлены черт знает куда. Чего еще следовало ожидать от этого разношерстного сброда, добродетельного по мирским меркам, но безнадежно испорченного по шкале небесных стандартов? Одни время от времени испытующе устремляли взоры за небесную твердь, словно надеялись увидеть там что-то неожиданное. Другие неотрывно пялились на покинутую Землю, и глаза их были мутными от какой-то мерзкой слизи, стекавшей по щекам и оставлявшей неприглядные разводы. Третьи и вовсе исподтишка косились на территорию, отведенную для адских мук, и тщились различить в истошных криках грешников (транслируемых в царстве небесном по громкоговорителям ради ублажения праведников) признаки подспудного наслаждения. Четвертые – и эти пугали серафима больше всего – держали глаза закрытыми, словно пытались оградиться от превосходящего их силы соблазна. Шестикрылому почудилось, что он видит, как от глаз людей струятся волны беспокойства и неудовлетворенности. Они метастазами распространяются по их бесплотным телам и передаются всем остальным существам, населяющим рай. Смертные заражают своим смятением ангелов. Те – архангелов. От последних тревога сообщается началам, властям, силам, господствам и престолам. Затем передается серафимам. И только херувимы по-прежнему купаются в божественном неведении. Однако не ровен час, сомнения, минуя херувимов, передадутся Всевышнему, и тот, вновь разочаровавшись в своем многострадальном Творении, разнесет его в пух и прах – закоренелый прах бренности и невинный пух ангелов – не пожалев при этом и своего небесного чертога. И тогда не поможет и выхлопотанное теплое местечко в аду.
Рассудив так, серафим постановил изъять из глаз небожителей зрачки. И, невзирая на робкие сетования людей и шумные протесты ангелов-правозащитников, довел свою миссию до конца, причем настолько молниеносно, что слухи о его самовольстве не успели просочиться в высшие сферы. А все добытые таким образом зрачки серафим распорядился пересадить в глаза грешников, что в скором времени в корне изменило самоё устройство ада.
Расправившись со злом, Шестикрылый удалился на заслуженный отдых и написал исследовательский труд под названием «О вреде сфокусированного видения», в котором выводил все человеческие беды и несчастья из обостренного зрения. Согласно воле самого серафима, монография хранится под семью печатями, поскольку ее эффект на читателей непредсказуем.
– А где находится ад? – спросил Вульф.
– С недавних пор там же, где и рай. Результат глобализации и консолидации. Только рай – это вроде санатория. А преисподняя – наподобие исправительной колонии. Разумеется, аналогия эта хромает, поскольку никого там исправлять не собираются. Да, и территориально ад и рай полностью совпадают. Праведники и грешники ходят по одинаковым улицам и живут в одних и тех же домах. Часто их подселяют друг к другу.
– В чем же разница?
– В том, что у грешников в глазах по два зрачка, а у их антиподов – ни одного. Следовательно, глядя на одно, они видят разное.
– Как ты думаешь, – спросил Вульф ангела, – я попаду... мне оставят зрение?
Ангел пожал плечами и рассказал следующую историю.
Формула греха
Однажды в раю сломались весы, на которых взвешивали пороки (левая чаша) и добродетели (правая). Левая сторона весов пришла в полную негодность из-за постоянных перегрузок. И поскольку лучший калибровщик находился в это время в аду и уже использовал все свои выходные дни, Господь приказал ангелам вывести формулу греха, дабы использовать ее для измерения праведности человека. Ангелы собрались на седьмом небе, куда не доносились посторонние звуки, и принялись за работу. В греховную комиссию вошли представители всех каст райской иерархии: ангел, архангел, серафим и херувим. Сначала поступило предложение оценивать невинность человека по шкале эгоизм – альтруизм. Однако вскоре выяснилось, что подобный подход не просто страдает однобокостью, но должен быть признан несостоятельным. С одной стороны, альтруизм принес человечеству больше зла, чем самый закоренелый эгоизм, поскольку эгоисты по обыкновению ограничивали сферу деятельности кругом собственных интересов, тогда как уверовавшие в свое бескорыстие альтруисты пытались облагодетельствовать человечество как таковое, зачастую нанося ему этим непоправимый ущерб. С другой стороны, грань между альтруизмом и эгоизмом оказалась на поверку весьма размытой, если не сказать не поддающейся определению. Серафим зачитал комиссии выдержки из работ опального немецкого философа Ницше, изолированного на протяжении вот уже более сотни лет в одиночной камере без отопления. Из доклада серафима следовало, что разницы между альтруизмом и эгоизмом не существует. И то ли альтруизм является замаскированной – и в силу этого наиболее опасной – формой эгоизма, то ли, наоборот, эгоизм – есть высшая форма любви к ближнему и ее первооснова, о чем свидетельствовало выражение «возлюби своего ближнего как самого себя». Тогда на рассмотрение был вынесен постулат о «пассивности как критерии праведности». Он базировался на эмпирическом наблюдении, что человеческая активность мотивируется вожделением, алчностью и прочими греховными драйвами, позволяющими телу безнаказанно садиться на шею духу. Однако вскоре выяснялось, что, во-первых, в среде активистов много религиозных фанатиков, которых по ряду политических соображений следует признать праведниками, а, во-вторых, в числе пассивных имеется изрядное количество отпетых мерзавцев, предпочитающих держать язык за зубами, а руки в карманах из корыстных побуждений, а также сибаритов, бездействующих по причине необоримой лености. Тогда херувим предложил считать универсальным критерием безгрешности внутреннюю благонамеренность вне зависимости от ее внешних последствий, но ему напомнили, что благими намерениями вымощена дорога в ад. Чтобы убедиться в правоте этой максимы, члены комиссии проделали путь с седьмого неба до врат ада, приблизившись к ним вплотную, но не решаясь их переступить. И действительно, дорога в преисподнюю была, по меньшей мере, наполовину вымощена тем, что замышлялось на благо окружающим. Вернувшись восвояси, комиссия приступила к обсуждению концепции «внутренней чистоты», но была вынуждена отклонить ее из-за: а) невозможности измерить оную, б) подозрения, что внутренняя чистота в несовершенном мире является признаком предосудительного чистоплюйства. Через месяц после начала заседаний комиссией овладела растерянность. Это самым плачевным образом сказалось на ходе дебатов. Кто-то дремал. Кто-то смотрел на звезды, сияющие в раю круглосуточно. Кто-то чистил перья. Кто-то их очинял. Чтобы хоть немного оживить научную работу, архангел выдвинул теорию абсолютного повиновения моральному императиву, выраженному десятью заповедями с поправками и добавлениями Нового Завета. Но ему возразили, что значительная пропорция повинующихся – конформисты, соблюдающие традиции и не нарушающие запреты из трусости, а не безотносительной веры в них. Тогда серафим предложил использовать в качестве мерила добродетельности степень аскетизма и самопожертвования. Но истинных аскетов оказалось пренебрежимо мало. Да и согласно исследованиям современных психологов, среди аскетов и отшельников преобладали душевнобольные. В качестве противовеса, ангел предложил зачислить в праведники всех тех, кто не предается порокам и злоупотреблениям. В опровержение, серафим отметил близость к Богу многих алкоголиков и даже развратников. Более того, приверженность к порокам зачастую служила эффективным катализатором нравственной реверсии и последующего морального очищения. Если посмотреть на вопрос философски, – заявил серафим, – из грешников выходили величайшие праведники, а из праведников – богопротивные грешники.
После тридцати трех дней бесплодных споров комиссия пришла к следующей резолюции. Для этической классификации человека необходимо кидать монетку. Решка – грешен. Орел – милости просим. Когда резолюция была представлена на рассмотрение Богу, тот пришел в такую ярость, что обменял четырех ангелов на калибровщика. Калибровщик за два дня наладил весы, но, по слухам, собирая их, перепутал левую чашу с правой.
– Можно я выпью? – спросил Вульф ангела.
– До рассвета можно все, – разрешил тот. – Если хотите, можете пригласить женщину. Я не буду смотреть. Или, если Вам приятно, буду подглядывать.
Вульф отрицательно мотнул головой.
– Еще раз простите, что пришел к Вам раньше срока, – вновь спохватился ангел. – Может, мне все-таки подождать за дверью? Нет? Ну, тогда я немножко подремлю.
Пока ангел спал, Вульф выпил весь имевшийся у него алкоголь, не получая от этого никакого удовольствия. Наверное, ангелу снились кошмары, поскольку он нервно вздрагивал и беспокойно сучил крыльями. В какой-то момент Вульф захотел втихую сбежать из квартиры, но передумал. На заре он разбудил ангела, свалившись со стула.
– Не бейте! – завизжал ангел спросонок. – Ангелы неприкосновенны!
Но потом заметил в окне восходящее солнце, опомнился и принял подобающе авторитетную позу.
– Именем высшего закона, – провозгласил ангел баритоном, – приказываю Вам следовать за мной на тот свет. Попытки оказать сопротивление Божьему посланнику и глашатаю Его неукоснительной воли строго караются небесным законом в размере от вечного проклятия до бессрочных мук. Поползновения к бегству пресекаются согласно ангельскому воинскому уставу. Шаг вправо, шаг влево – стреляю без предупреждения.
– Ладно, хватит, – сказал Вульф заплетающимся языком.
– Разговорчики!
Вульф и ангел вышли из квартиры. Ангел запечатал дверь и подтолкнул Вульфа в спину по направлению к лестнице. Когда они вышли из парадной, ангел наклонился к своему спутнику и шепнул ему на ухо:
– Ничего не поделаешь: проформа. Предсмертные процедуры подслушиваются секретной службой. Но теперь уже все. Мы снова друзья, правда?
Вульф споткнулся, но устоял на ногах. Ангел попытался поддержать его за локоть. Вульф оттолкнул ангела.
Долгое время они шли пешком. У заставы Вульфу стало плохо.
– Меня тошнит, – сообщил он ангелу.
– Лучше здесь, – предупредил тот. – Там это может произвести дурное впечатление.
Вульфа вырвало. Из сторожевой будки высунулся сторож.
– Ах, ты быдло! – сказал он Вульфу с укором. – Нажрался с утра пораньше?
– Мы сейчас уйдем, – заверил блюстителя порядка ангел.
– Чтоб ты сдох! – пожелал сторож Вульфу.
За чертой города ангел подхватил Вульфа, и они полетели.
– Зачем все это время мучились пешедралом? – спросил Вульф недовольно.
– Чтобы не смущать покой граждан, – ответил ангел.
Вскоре они превратились в едва заметную черную точку на сияющем небосводе, а затем исчезли вовсе. Для оставшихся на земле восходило солнце.
9 августа 2005 г. Екстон.