МИХАИЛ СЕРГЕЕВ
(в соавторстве с АНДРЕЕМ ВАЛЕНЦОВЫМ)
ДОМИНО
Пьеса по мотивам романа Андрея Белого «Петербург».
Краткое содержание.
Грядущая революция, свершившаяся революция – главная тема романа «Петербург». Главный герой, Николай Аблеухов, член партии революционеров, прячет у себя в доме бомбу, предназначенную для убийства его отца, крупного государственного деятеля. Один из лидеров партии Липпанченко, оказавшийся провокатором и тайным чиновником охранного отделения, рассказывает о заговоре Аполлону Аполлоновичу Аблеухову.
На маскараде возлюбленная Николая Аполлоновича Софья передает ему записку, в которой Неизвестный требует покончить с Аблеуховым-старшим, а муж Софьи, Сергей Сергеевич Лихутин, узнавший о готовящемся покушении, пытается предотвратить его. В финале бомба все-таки взрывается, но все остаются живы; Николай Аполлонович уезжает за границу, а одно из действующих лиц заговора, некто Александр Иванович Дудкин, сходит с ума.
Пьеса следует авторскому сюжету, привнося некоторые добавления: мать Николая Аблеухова, вернувшаяся домой после скоропалительного отъезда с любовником в Испанию, тоже оказывается членом партии; образы Белого и Красного Домино – полюсы добра и зла – персонифицируются в неожиданно выбранных для этой цели персонажах.
Действующие лица:
Аблеухов Аполлон Аполлонович, сенатор.
Аблеухов Николай Аполлонович, его сын.
Анна Петровна, мать Николая Аполлоновича
Дудкин Александр Иванович, конспиратор.
Липпанченко, провокатор.
Лихутина Софья Петровна, возлюбленная Николая Аблеухова.
Лихутин Сергей Сергеевич, ее муж.
3 жилец
Соловьева Варвара Евграфовна, член партии.
Семеныч, слуга.
Действие происходит на бале-маскараде
ПРОЛОГ
Белое и Красное Домино
Б.Д.: Ваши превосходительства, высокородия, благородия, граждане!
К.Д.: Братцы-товарищи, родненькие!
Б.Д.: Что есть русская Империя наша?
К.Д.: Русская Империя наша есть географическое единство, что значит: часть известной планеты.
Б.Д.: И русская Империя заключает: во-первых – великую, малую, белую и червонную Русь.
К.Д.: Во-вторых – грузинское, польское, казанское и астраханское царство.
Б.Д.: Русская Империя наша состоит из множества городов. Столичных, губернских, уездных, заштатных. И далее – из первопрестольного града и матери градов русских.
К. Д.: Град первопрестольный – Москва: и мать градов русских есть Киев.
Б.Д.: Петербург, или Санкт-Петербург, или Питер...
К.Д.: ...или Ленинград, что тоже...
Б.Д.: ...подлинно принадлежит Российской Империи. А Царь-град, Константиноград или, как говорят, Константинополь, принадлежит по праву наследия.
К.Д.: И о нем распространяться не будем.
Б.Д.: Распространимся же более о Петербурге. Есть Петербург, или Санкт-Петербург или Питер...
К.Д.: ...или Ленинград, что тоже. На основании тех же суждений Невский проспект есть петербургский проспект.
Б.Д.: Невский проспект обладает разительным свойством. Он состоит из пространства для циркуляции публики. Нумерованные дома ограничивают его. Нумерация идет в порядке домов, – и поиски нужного дома весьма облегчаются.
К.Д.: Невский проспект, как и всякий проспект, есть публичный проспект. То есть проспект для циркуляции публики, – не воздуха, например. Образующие его боковые границы – дома суть. Гм... да... для публики.
Б.Д.: Невский проспект по вечерам освещается электричеством.
К.Д.: Днем же Невский проспект не требует освещения. Невский Проспект прямолинеен (говоря между нами), потому что он – европейский проспект. Всякий же европейский проспект есть не просто, а, как я уже сказал, проспект европейский, потому что... да... Потому-то Невский проспект – прямолинейный проспект.
Б.Д.: Невский проспект – немаловажный проспект в сем не русском – столичном граде. Прочие русские города представляют собой деревянную кучу домишек.
К.Д.: И разительно от них всех отличается Петербург.
Б.Д.: Если же вы продолжаете утверждать нелепую легенду – существование полуторамиллионного московского населения, то придется сознаться, что столицею будет Москва...
К.Д.: ...Ибо только в столицах бывает полуторамиллионное население. В городах же губернских никакого полуторамиллионного населения нет, не бывало, не будет.
Б.Д.: И согласно нелепой легенде окажется, что столица не Петербург.
К.Д: Если же Петербург не столица, то – нет Петербурга. Это только кажется, что он существует.
Б.Д.: Как бы то ни было, Петербург не только нам кажется, но и оказывается – на картах, в виде двух друг в друге сидящих кружочков с черною точкою в центре. И из этой вот математической точки, не имеющей измерения, заявляет он энергично о том, что он – есть. Оттуда, из этой точки несется потоком рой сыгранного спектакля. Несется из этой невидимой точки стремительно циркуляр.
СОН ПЕРВЫЙ
ЯВЛЕНИЕ 1
Аполлон Аполлонович и Николай Аполлонович Аблеуховы.
Н.А.: Доброе утро, папаша!
А.А.: Мое почтение-с...а-а... Домино? Скажите, пожалуйста!..
Н.А.: Да... ряженый...
А.А.: Так-с... Коленька, так-с...
Н.А.: Что ж!.. Все будут в масках. Так и я себе то же... костюмчик. Будет, знаешь ли, весело...
Снимает маскарадный костюм. Садятся с отцом завтракать.
А. А.: Видишь ли, Коленька... Мне, Коленька, надо... То есть не мне, а – надеюсь – нам надо... с тобой объясниться. Располагаешь ли ты сейчас временем?
Н.А.: Папаша, признаться объяснения нашего ждал.
А.А.: Тебе, Коленька, перцу?
Н.А.: Мне соли бы...
А.А.: Я люблю перец. Вкуснее.
Н.А.: Вот... я прочел в «Тэори дэр эрфарунг» Когена...
А.А.: Что за книга, голубчик мой?
Н.А.: Коген, представитель современного кантианства.
А.А.: Позволь – контианства?
Н.А.: Нет, кантианства, папаша...
А.А.: Ты бы, Коленька, читал «Логику» Милля. Э-э... А часто у тебя, дружочек, бывает... мм...
Н.А.: (Настороженно) Кто?
А.А.: Как его... молодой человек... С усиками.
Н.А.: Александр Иванович Дудкин? Нет... Так себе, заходит ко мне.
А.А.: По университетским делам? Он студент?
Н.А.: Студент.
А.А.: Не технического училища?
Н.А.: Нет.
Входит слуга.
А.А.: Да, вот... много на свете отраслей знания. Глубока каждая специальность – ты прав. Знаешь, Коленька, я устал. (Отпивая глоток кофию.) А, скажи, Семеныч, кто всех почтеннее? Слуга: Полагаю я, Аполлон Аполлонович, что почтеннее – действительный тайный.
А.А.: Ошибаешься, трубочист.
Слуга: Почему же, осмелюсь спросить?
А.А.: (Оживившись) Перед действительным тайным, Семеныч, сторонятся...
Слуга: Полагаю, что так.
А.А.: А трубочист... Перед ним посторонится и действительный тайный. Запачкает. (Хохочет)
Слуга: Вот оно как-с... Осмелюсь заметить...
А.А.: Что такое – аа?
Слуга: Барин, ваше высокопревосходительство. Осмелюсь вам доложить – давеча не решился. Барышня наша-с...
А.А.: Говорите громче, не слышу.
Слуга: Барыня... Анна Петровна... Вернулись...
А.А.: Как так!?!
Слуга: Из Гишпании в Петербург.
Н.А.: Какая такая Анна Петровна?
Слуга: Родительница... Матушка ваша. Письмецо-то с посыльным прислали-с. Остановились в гостинице... потому – сами знаете... Почитай, не прошло еще часу, как – Бог ты мой, заявились вдруг сами-с! Вы, ваше высокопревосходительство, Аполлон Аполлонович, изволили только что выехать. Отворяю я, значит, дверь... Неизвестная барыня, вся – в черном. Я им: «Чего угодно-с, сударыня?» А они на меня: «Митрий Семеныч, али – не узнаешь?» Я же к ручке: «Матушка, мол, Анна Петровна...» «Хочу, – говорит, – посмотреть, как вы тут без меня...» Из ридикюльчика – не наших фасонов – повынимали платочек-с. У меня же строжайший приказ – не пущать. Только барыню нашу пустил...
А.А.: Неожиданность. Кто б мог подумать?! Конечно же, возвращение в Петербург может окончиться изменением нашего домашнего статус кво, или все же останется...
Н.А.: Я полагаю...
А.А.: В первом случае – милости просим. Во втором... Коленька, право не знаю. Анна Петровна, друг мой, совершила поступок, который... так сказать, трудно мне с достаточным хладнокровием квалифицировать... Я воздерживался при тебе обсуждать, во внимание к твоим естественным чувствам.
Н.А.: (В приливе любви) Да, папаша, я вас понимаю!
А.А.: (Неожиданно грубо) Ах, оставьте, пожалуйста! Знаю, что надо вам!.. Вы, милостивый государь, изволите водить меня за нос! Вы, милостивый государь, мне не сын, вы – ужаснейший негодяй!
ЯВЛЕНИЕ 2
Софья Петровна и Варвара Евграфовна.
В.Е. (Нагнувшись над книжечкой) Что такое? Кто дал?
С.П. Баронесса...
В.Е. Конечно.. А что?
С.П.: Безансон...
В.Е. Вы хотите сказать Анни Безант... Чушь. Прочли Вы «Манифест»? «Буржуазия, чувствуя свой конец, ухватилась за мистику...» Вы, надеюсь, будете на балу у Цукатовых?
С.П.: Буду.
В.Е.: На балу будет общий знакомец наш, Аблеухов. Вы ему передайте письмо... Передадите?
С.П.: (Смутившись) Пе... передам.
В.Е.: А мне нечего тут прохлаждаться. На митинг.
С.П.: Голубка, Варвара Евграфовна, возьмите с собой и меня.
В.Е.: Может быть избиение...
С.П.: Нет, возьмите!
В.Е.: Вы будете одеваться и прочее, – пудриться... Ma cher, я спешу.
Уходит.
С.П.: (Украдкой читает) «Обещанье должно быть исполнено завтра ночью у вас дома». Обещанье, – какое? Не замешана ли в том женщина? О, развратный шут! Он искал наслаждений! Не оценил моего благородного чувства! А я в жертву нашей любви приносила честь мужа... (плачет).
Входит муж.
С.С.: Сонюшка, что с тобой? Ну, Соня, ну полно ребеночек мой.
С.П.: Оставьте, оставьте. У вас холодная кровь. Уходить и не знать...
С.С.: Ты напрасно, Сонюшка, думаешь, что не знаю. Ты хотела бы видеть, дружок, Николая Аполлоновича Аблеухова? У вас, кажется, что-то вышло? Расскажи все. Мы обсудим положение
С.П.: Не смейте мне про него говорить. Он мерзавец, мерзавец! Другой бы давно пристрелил. А вы?
С.С.: Пойми меня – отдаление, хладнокровие происходит не от холодности вовсе. Словом, есть у меня самолюбие, и свободы твоей я стеснять не хочу. Я тебя понимаю. Я знаю прекрасно, тебе нелегко... У меня есть надежда – когда-нибудь снова...
С.П.: (Перебивая) Урод! Красный шут! Представьте: Нева, Петропавловский шпиц, и вдруг из-за края дворцового бока навстречу мне Красное Домино. Безвкусный проказник захотел пошутить. А под бархатной маской и кружевной бородой – человеческое лицо с шутовскими гримасами.
С.С.: Оскорбить арлекинскою выходкою честь офицера! Николай Аполлонович?! Гадость, гадость и гадость! Пристрелю, как собаку...
С.П.: (Испуганно) Что вы?..
С.С.: Ступай к себе, спи... предоставь это мне. Мне хотелось бы, чтобы вы после только что бывшего дали мне обещание – не быть завтра на вечере. Я надеюсь, что вы дадите. Благоразумие вам подскажет. А в противном случае мне пришлось бы вам просто-напросто запретить.
С.П.: Я все-таки буду.
С.С.: Нет, не будете!!
С.П.: Буду. Может быть, не поехала бы, а теперь вот – поеду, поеду, поеду!
ЯВЛЕНИЕ 3
Липпанченко и Дудкин.
Л.: Александр Иванович.
Д.: Липпанченко!
Л.: Осторожнее!
Д.: (Видит узелок) Это... это... и есть?
Л.: Как вы, скажу я вам, неосторожны. Задень вы меня за локоть – могла бы быть катастрофа...
Д.: Ну да, было бы с нами обоими...
Гудят фабричные трубы.
Л.: Прислушайтесь к шуму...
Д.: Изрядно шумят.
Л.: Звуки шума на «и», но слышится – «ы».
Д.: В звуке «ы» слышится что-то тупое и склизкое... Или я ошибаюсь?
Л.: Нет, нисколько.
Д.: Все слова на «еры» тривиальны до безобразия – толи дело на «и». «И-и-и» – небосвод, мысль , кристалл. Звук «и-и-и» вызывает во мне представление о загнутом клюве орлином. А слова на «еры» тривиальны. Например, слово «рыба». Послушайте: р-ы-ы-ы-б-а, то есть нечто с холодною кровью... И опять-таки, м-ы-ы-л-о – нечто склизкое. Глыбы – бесформенное, тыл – место дебошей... Тьфу, гадость – татарщина!
Л.: Вот что, Александр Иванович, вот что-с, родной мой. Николай Аполлонович партии обещанье давал... Снесите к нему узелок и немедленно.
Д.: Но позвольте же, на хранении узелок может лежать у меня.
Л.: Неудобно. Вас могут схватить. Т а м будет в сохранности. (Шепчет на ухо) Шу-шу-шу.
Д.: Аблеухов?
Л.: Шу-шу.
Д.: Аблеухову?
Л.: Шу...
Д.: С Аблеуховым?
Л.: Да не с сенатором, с сыном.
Д.: Извините, Липпанченко, вы не монгол?
Л.: Почему такой странный вопрос?
Д.: Во всех русских монгольская кровь...
СОН ВТОРОЙ
ЯВЛЕНИЕ 1
Липпанченко и Аполлон Аполлонович.
Л.: Я счастлив видеть вас, Аполлон Аполлонович! У меня дело.
А.А.: (Сухо) Я принимаю от часу до двух в Учреждении.
Л.: Какое еще Учреждение! Гибнет держава! Нас хотят принести в жертву Диаволу.
А.А.: (Испуганно) Как вы сказали?!
Л.: Удивляетесь потому, что ничего не читали...
А.А.: Но позвольте – вы опираетесь на измышления Таксиля.
Л.: Таксиля? Нет же, нас готовятся принести в жертву. Высшие ступени масонства исповедуют палладизм. Это культ...
А.А.: Па-ла-дизм? (Гневно) Чепуха! Кабинет высокого Учреждения – вот центр. Здесь является он силовой, излучающей точкою, пересечением, импульсом. Он сила в ньютоновском смысле...
Л.: Но сила в ньютоновском смысле – оккультная сила. Кстати, мне, знаете ли, пришлось развивать одну парадоксальнейшую теорию. О необходимости разрушить культуру. История, дескать, выветренный рухляк. Наступает период здорового варварства, пробивающийся из народного низа. Я даже проповедовал сожжение библиотек, университетов, музеев, призвание монголов. Потом испугался... Господа, а вы читали сегодняшний «Петербургский дневник»? (Читает) «Четвертое октября. Население слободы И. Бежало при появлении Красного Домино. Составляется ряд протестов. Вызвана сотня казаков».
А.А.: Глупости все это.
Л.: (Шепотом) Нет же, нет. Кровавое домино, о котором я вам прочитал, оказалося... вашим сыном!
А.А.: Домино – оказалося сыном?! Родной ли мой это сын? В аблеуховском роде ничего подобного не было. А в крови Анны Петровны по справочкам текла поповская кровь. Ага, поповская кровь изгадила аблеуховский род, подарив просто гаденьким сыном.
Л.: И об этих гадких подарках вашего сынка уже писала жидовская пресса. Вы пожалеете, Аполлон Аполлонович, что не удосужились пробежать «Дневника происшествий». Весь Петербург знает...
А.А.: Что знает?
Л.: О провале Т.Т. А паскудный паршивец успел разыграть свою роль. И расчетец был правильный. Расчетец на слюнтяйство вашего сына. Благородный, де, сын ненавидит отца. Собирается, де, отца укокошить.
А.А.: Липпанченко, – но он плакал...
Л.: Чудак вы. Слезы – обычное состояние интеллигентного террориста. Вы – тоже плачете... Не хочу сказать, что и вы виноваты. Должен вас, между тем, охладить. Письмо к Николай Аполлоновичу с поручением написано мною.
А.А.: Письмо?
Л.: Перескажу вам его по памяти. «То, что вы обещали, на днях должно быть исполнено. Свидания – после. Необходимый предмет передан вам в узелке». И подпись: «Неизвестный». То есть я. А предмет в виде бомбы.
А.А.: Так мой сын?..
Л.: Жалко, что шутка приняла неуместный характер, что пресса... И знайте, – петербургской полиции отдали мы... Разумеется, для его только блага...
А.А.: Домино, говорите вы?
Л.: Вот то самое.
ЯВЛЕНИЕ 2
Софья Петровна и Николай Аполлонович.
С.П.: Представьте, возвращаюсь я домой от баронессы Р.Р... У баронессы были постукивания, и – подпрыгнул стол, ничего более, но нервы, естественно, натянулись. Так вот, – домовой подъезд не освещался. Внутри подъездного входа – так явственно увидела – черное пятно, будто маска... краснело под маской. Красное Домино – точь-в-точь такое, как вы – протянуло вперед свою черную маску веером кружев, разумеется, черных же. Протянуло кровавый рукав, из которого торчала визитная карточка. Я потом разглядела визитную карточку, на которой начертан был череп с костями вместо дворянской короны. И было написано «Жду вас на маскараде – такого-то числа».
Н.А.: (Подыгрывая) Ах, оставьте ваши намеки! Скажите лучше, вы кукла – мадам Помпадур!
С.П.: Помпадур! Помпадур! Кружева валансьен, серебристые туфли, помпоны! Я так долго спорила с портнихой – мадам Фарнуа: «И зачем эти блонды?» «Но как же без блондов?»
Н.А.: Вы – душка. Душка, бранкукан, бранкукашка! Вот вам желтолицая куколка бибабо – подарок.
С.П.: (Внезапно меняя интонацию) Так ты не узнал меня?
Н.А.: (По инерции удивленно) Нет.
С.П.: А у меня есть письмо.
Николай Аполлонович читает письмо, нервно комкает
его и с ужасом смотрит на Софью Петровну.
С.П.: (По-своему истолковывая его реакцию) Да, я все знаю.
Н.А.: К чему эта пытка?
С.П.: Если действительно вы и есть тот, за кого себя выдаете, то поведение ваше, ужимочки – недостойны!
Н.А.: Окружить меня сыском. Всюду следовать...
С.П.: Николай Аполлонович, вы чудак, каких мало. Неужели же вы могли хоть на минуту подумать, чтобы я шлялась за вами по улицам. Позаботьтесь лучше о дне обещания. Я полагаю от вас, Николай Аполлонович, ждут ответа.
Н.А.: А если я отклоню предложение?
С.П.: Что скажет вам ваша... партия?! Не забывайте, что я...
Н.А.: Конспиратор?!
С.П.: (С негодованием) Чиновник охранного отделения!
Н.А.: Вы меня арестуете?
С.П.: Бросьте шутить. Сомнение, нерешительность ваша меня угнетают. Надо было взвесить все шансы заранее. Вы не позаботились этого сделать.
Н.А.: Да. У меня три пути. Арест, самоубийство, убийство.
С.П.: Вы что, террорист? Милая шуточка. Вы не любовник, вы просто маньяк.
Н.А.: Поймите, не могу, да и не хочу. Словом, не стану. Отказ бесповоротный. Можете так передать. И прошу оставить в покое. (Порывается уйти)
С.П.: Стойте же, Николай Аполлонович. Вы согласитесь, без объяснения нам расстаться нельзя.
Н.А.: Я отца не любил... И не раз выражался... Но чтобы я... собственноручно... Никогда! (Убегает)
С.П.: При чем тут отец? Сумасшедший!
ЯВЛЕНИЕ 3
Варвара Евграфовна и Александр Иванович Дудкин.
Д.: Варвара Евграфовна! Я не ждал вас так рано!
В.Е.: Я приехала по делам партии. И узнала невыносимую и невозможную вещь. Весь вопрос в узелке...
Д.: Я передал его на хранение. Надеюсь, вы не находите предосудительным поступок мой?
В.Е.: Как?!
Д.: Партия просила до времени поберечь узелок. Если вам неприятно держать его у лица вам известного, я могу забежать за ним.
В.Е.: Ах оставьте, пожалуйста, мину невинности. Если бы дело касалось одного узелка...
Д.: В чем же дело?
В.Е.: В насилии.
Д.: Насилия не было... он согласился.
В.Е.: Он давал обещание, предполагая, что принуждения никакого не может быть. Если у нас принуждение, то мы просто шаечка интриганов... Вся суть – в обещании, истолкованном бесповоротно и подло.
Д.: Что тут подлого? Партия просила до времени поберечь. Вот и все.
В.Е.: Все?
Д.: Вот вы заладили, затвердили о каком-то насилии. Я припомнил, и до меня дошли слухи...
В.Е.: Ну?
Д.: О насильственном действии, которое Николай Аполлонович нам предложил. Так намеренье от него исходило!
В.Е.: Требовать от него, чтобы он... собственноручно... это гадко!
Д.: Да, гадко. И Варвара Евграфовна, я не поверил... Поверь я, Николай Аполлонович пал бы во мнении партии.
В.Е.: Так считаете гадостью?
Д.: Извините...
В.Е.: Сами же называете гадостью – сами же приложили тут руку?
Д.: Стойте... Не заговаривайтесь. Мы – упрекаем друг друга, мы оба согласны... в наименованье... поступка... ведь подлость?
В.Е.: Конечно же, подлость!
Д.: Чтобы распутать весь узел, ответьте мне – обещанье собственноручно... и далее... не от Николая Аполлоновича исходило?
В.Е.: Нет! Нет же!
Д.: К такому убийству он, стало быть, непричастен и мыслью. Я спрашиваю – мысль иногда невзначай выражается жестами, интонацией, взглядами, даже дрожанием губ...
В.Е.: Нет, нет... Никогда!
Д.: Верю. Я – верю... Вот вы что мне скажите теперь откровенно. Я, что ли, причастен?
В. Е.: Я считаю, что – да. Вы – ему помогали.
Д.: Кому?
В.Е.: Неизвестному. Неизвестный потребовал совершения гадости в скверной записке.
Д.: ?!?
В.Е.: Что вас удивило? Неизвестный, ваш товарищ по партии...
Д.: Но уверяю вас, Неизвестного в партии – нет.
В.Е.: Нет в партии Неизвестного?
Д.: Заверяю вас – честное слово. Я в этой истории ни при чем.
СОН ТРЕТИЙ
ЯВЛЕНИЕ 1
Николай Аполлонович и Сергей Сергеевич Лихутин.
С.С.: Николай Аполлонович! Вы, кажется, не узнаете меня?
Н.А.: С кем имею честь... (Узнавая) Да какими ж судьбами? Или глаза изменяют мне, но... Сергей Сергеевич...
С.С.: Совершенно верно. Я – в штатском...
Н.А.: Вы как-то преобразились. Вы извините... Я хотел сказать – выбрились.
С.С.: Пустяки-с. Я службу бросаю.
Н.А.: Почему?
С.С.: По причинам приватным. Впрочем, не для того я за вами бежал, чтобы мы говорили о шее.
Н.А.: В чем же дело?
С.С.: У меня к вам безотлагательный разговор. Я всюду искал вас и был у нашей общей знакомой, Варвары Евграфовны. С Варварой Евграфовной у меня состоялось тяжелое разъяснение – относительно вас. Вы меня понимаете?.. Соловьева дала один адрес – приятеля вашего, Дудкина...
Н.А.: (Неожиданно) Слушайте!
С.С.: Что такое?
Н.А.: Какая-то нота «у». Там... там... загудело. Посмотрите-ка! Манифестация!
С.С.: Все равно. Я имею к вам дело. Поедемте на квартиру.
Н.А.: Но, Сергей Сергеич – я полагаю, по некоторым обстоятельствам, вам понятным, у вас неудобно.
С.С.: Э, полноте. Как человек просвещенный, гуманный... словом, по поводу Софьи Петровны...
Н.А.: Я, Сергей Сергеич, должен признаться. Ах, я сожалею... печально мое поведение. Я вел себя позорно, но оправдание – есть. Есть, есть! Я не спал эту ночь. Я страдаю бессонницей. Доктора же нашли у меня мозговое переутомление с псевдогаллюцинациями. В совершеннейшем нервном припадке, повинуясь ассоциациям представлений...
С.С.: (Хватая Николая Аполлоновича за локоть) Ассоциациям?
Н.А.: Э, да что вы подтаскиваете? (Пытаясь освободиться) Я умею ходить.
Входят в дом.
Слуга: Пожалуйте, барыня дома-с.
Н.А.: Я к вам... собственно... ненадолго.
Входит Софья Петровна и застает мужчин дерущимися.
С.П.: Ай!
Н.А.: Оставьте нас, Софья Петровна. Между мужчинами полагается это.
С.С.: (В припадке бешенства) Потому что я... вмешался в дело... где каждый порядочный человек...
Николай Аполлонович вырывается вдруг из объятий противника и бросается к двери.
С.С.: (Продолжает) Стойте... стойте... Пожалуйста – сделайте милость, не бойтесь. Чего вы дрожите? Я оборвал у вас фалду. Поверьте, непроизвольно.
Н.А.: (Чуть не плача) Поймите, Домино объясняется переутомлением нервов. И вовсе оно не является нарушением обещания. Не добровольно стоял я в подъезде.
С.С.: (Досадливо) Да не о стоянии в подъезде же!
Н.А.: Ну, о Софье Петровне.
С.С.: (Жестко) Видите ли, вы не уйдете отсюда. А я отсюда уйду с продиктованным мною письмом – с вашей подписью. К вам пойду, в вашу комнату, где я утром уж был, но ничего не заметил. Все подниму там вверх дном. В случае, если поиски мои окажутся совершенно бесплодны, предупрежу вашего батюшку.
Н.А.: (В ужасе) Сергей Сергеевич, да о чем вы?
С.С.: Как о чем? О бомбе.
Н.А.: Я, Сергей Сергеич, удивляюсь вам. Как могли вы поверить? Мне приписывать согласие на подлость... Я не подлец. Я, Сергей Сергеич, – кажется, не отпетый мошенник.
С.С.: (Смущенно) Да, я вам верю. Я, видите ли, не сомневался. Мне, право, жена рассказала. Записку подкинули ей, которую мы толковали по-разному...
Н.А.: (Плачет) Доносите, не верьте!
С.С.: (Примирительно) Право же, ошибся, не понял я...
Н.А.: Пользуясь физическим превосходством, вы меня в присутствии дамы проволокли как тютьку. И оторвали мне фалду.
С.С.: Простите, погорячился. Фалду же, не беспокойтесь, можно пришить. (Обращаясь к жене) А, Сонечка!
Н.А.: Софья Петровна!
С.С.: Поди-ка... Вот, Николай Аполлонович, знаешь ли, оторвал себе фалду.
ЯВЛЕНИЕ 2
Аполлон Аполлонович и Анна Петровна.
А.А.: Вы теперь откуда же, Анна Петровна?
А.П.: Да я из Гренады.
А.А.: Так-с, так-с. А у меня, знаете ли, служебные неприятности. Выхожу, вот, в отставку.
А.П.: (Желая сменить тему разговора) Как Коленька?
А.А.: А Коленька ничего себе, поживает. Отбежал как-то вбок. Он, Анна Петровна, мме-емме... был, в свою очередь, очень-очень обрадован.
А.П.: Отчего же он ко мне не приехал?
А.А.: Коленька ведет себя – не волнуйтесь – странно. Стал скрытен. Впрочем – нет, ничего-с. Пустяки.
На звонок появился слуга Семеныч.
А.А.: Николай Аполлонович дома?
Слуга: Точно так-с.
А.П.: Может быть, сами пойдем к нему?
А.А.: Ме-емме... Семеныч, скажу-ка я...
Слуга: Слушаю-с!
А.А.: Ведь жена-то халдея – я полагаю – кто будет?
Слуга: Халдейка-с.
А.А.: Нет халда! Хе-хе-хе!
Вбегает Николай Аполлонович.
А.П.: Коленька, мой родной, мой любимый! Ты ли, мальчик!
Н.А.: (Бросается к матери) Ты, мама!
А.А.: Успокойтесь, друзья мои. Коленька, отпей-ка глоточек воды. Оставьте же его, Анна Петровна. (Обращаясь к жене) Да, да. Собственно говоря, я Коленьку не узнал. Эти порывы показывают естественность чувства и, так сказать, хорошие свойства натуры.
Н.А.: (Спрашивая слугу) Тсс! Семеныч – послушайте, не видали ли вы в моей комнате – предмета такого, игрушку, сардинницу?
А.П.: Я всегда говорила...
Слуга: Сардинницу?
А.А.: Вот Коленька удивил. И, признаться, его поведение успокоило. Знаете... знаешь ли, трудное положение – быть государственным человеком. Повсюду волнения, манифестации. Все-таки, гуманитарные начала нам нужны. Я им всем говорил... Вот что – не поехать ли нам весною, Анна Петровна, в имение?
Н.А.: Да, сардинницу – тяжелую весом, с заводом, еще тикают часики. Я ее положил там.
А.П.: Поедем в Пролетное – там много цветов. А Коленьке, друг мой, надо отдохнуть и развеяться. В Испании или где-то еще, например.
Слуга: Нет, не видал.
А.А.: Согласен, мой друг.
Н.А.: А я, таки, думал... Куда ж, в самом деле, упрятал...
Раздается взрыв.
Н.А.: Бомба?!
Слуга: У Аполлона Аполлоновича в кабинете!
ЯВЛЕНИЕ 3
Александр Иванович Дудкин и Белое Домино
Д.: (Бредит) Что вам угодно? С кем имею честь? Мы прежде встречались?
Б.Д.: Да... Помните? В Гельсингфорсе.
Д.: Вот отчего все последние эти недели твердилось без всякого смысла мне – Гель-синг-форс, Гель-синг-форс.
Б.Д.: Вы позволите мне к вам зайти? Я, признаться, устал, поджидая.
Д.: Милости просим. Присаживайтесь.
Б.Д.: Я, по-видимому, вас беспокою.
Д.: Ничего, ничего. Очень рад.
Б.Д.: Но... я так собирался... Тем более, что уезжаю чуть свет.
Д.: Уезжаете?
Б.Д.: В Финляндию, в Швецию. Климат здешний мне вреден.
Д.: Да, Петербург – на болоте.
Б.Д.: Для русской империи Петербург – это пунктик. Возьмите-ка карту. Столичный наш город, украшенный памятниками, принадлежит к стране сновидений. Об этом не принято вспоминать при составлении указателей. Провинциал – не осведомленный – считается с явной администрацией, а теневого паспорта нет у него.
Д.: То есть как?
Б.Д.: Очень просто. В стране папуасов – я знаю – что ждет папуас! Что было бы, если бы по дороге в Кирсанов я встретился со становищем папуасской орды? Впрочем, Франция под шумок вооружает их, вводит в Европу. Увидите – это на руку моей теории ниспроверженья культуры – вы помните? В гельсингфорской кофейне вы внимали с сочувствием...
Б.Д.: (Продолжает) Папуас – существо земнородное. С папуасом столкуетесь. При помощи спиртного напитка, которому отдавали вы честь все последние дни и который создал нашу встречу. И, кроме того, – в Папуасии существуют какие-нибудь институты, одобренные папуасским парламентом... Биология сновидения же еще не изучена, требований ее не поймешь. Она входит бациллами, проглатываемыми с водопроводною водою...
Д.: И с водкою.
Б.Д.: Нет-с, водкою вы в себя меня вводите. С водой же проглатываете бациллы. А я – не бацилла. Ну вот – с первых же дней петербургского пребывания не варит желудок. Грозит холерина и следуют казусы, от которых уже не избавят вас жалобы в петербургский участок. Тоска, галлюцинации, мрачность – все следствия холерины. Идите же в Фарс!
Д.: Издевательство это.
Б.Д.: Словом, жалобы, обращенные в видимый мир, – без последствий, как всякие жалобы. Трагедия в том, что мы – в мире невидимом. В мире теней.
Д.: Есть такой? Где?
Б.Д.: Появился... из вашей гортани... Тут надо паспорт. Впрочем, вы там прописаны. Паспорт – в вас вписан. Сами вы в себе распишитеся экстравагантным поступочком. Он – придет, он придет.
Д.: Как же я там прописан?
Б.Д.: Тогда, в Гельсингфорсе, решились.
Д.: Да, да. Это – я. Я – гублю без возврата... (Бросается на Белое Домино и срывает с него маску) О, Боже! Липпанченко!
ЭПИЛОГ
Белое и Красное Домино
Б.Д.: Петербург – четвертое измерение, не отмеченное на картах, – отмеченное лишь точкою...
К.Д.: ...Точка же – место касания плоскости бытия к шаровой поверхности громадного астрального космоса...
Б.Д.: ...Точка во мгновение ока способна нам выкинуть жителя четвертого измерения, от которого не спасет и стена!
К.Д.: Долго тянется ночь. Маскараду не видно конца.
Б.Д.: Остается столетьями ждать пробужденья...
Университет искусств (Филадельфия, США)