МИХАИЛ САДОВСКИЙ
Я ЗАКРЫВАЮ…
Он открыл дверь на неожиданный звонок, стал вглядываться в лица незнакомых посетителей, но не успел задать никакого вопроса. Что-то будто толкнуло его изнутри широко улыбнуться и пригласить их в дом: "Входите"!
– Я – Билл Эдвин, – сказал мужчина, не двигаясь с места и комкая снятую шляпу двумя руками – А она... – он полуобернулся, – моя жена... Анна...
– Да, Анна-Мари, – подтвердила маленькая, быстрая женщина, перебивая его.
– Проходите, проходите! – ещё раз пригласил хозяин и посторонился.
– Мистер, мы ненадолго... вы извините... мы вас беспокоим...
– Я – Джордж... – ответил хозяин. – Без дела люди не пускаются в дальнюю дорогу... – он протянул мужчине руку. Какое-то непонятно нарастающее волнение участило пульс, память стремительно примеряла услышанную фамилию к разным событиям прошлой жизни, но ничего, ни одно из них не подходило к случаю... "Откуда мне знакомы их лица?.. Или они похожи на кого-то... там... нет, не может быть, у людей оттуда нет такого языка... а здесь... здесь... не могу... не могу..."
И вдруг возникшая догадка заставила его буквально вздрогнуть и ухватиться за ручку двери...
– Мы вас сильно встревожили, мистер Джордж, – быстро заговорила, заметившая его движение женщина, – Вам наверняка нельзя волноваться... пожалуйста... мы, знаете... мы с фермы... вы не беспокойтесь... мы только навестить вас... совсем ненадолго... Билл, – обратилась она к мужу и легонько потянула его за рукав. – Принеси, пожалуйста, ящик из машины... – она сыпала слова совершенно без усилия, без напора. Ему вдруг почему-то пришло на ум, что женщины так, совершенно без видимых усилий и напряжения плетут кружева дома, далеко на родине, разговаривают, встают, перемещаются и двигают, двигают пальцами, ни на секунду не останавливая их движения, даже когда поднимают обе руки и тянут за собой готовое сплетение, чтобы удобнее разместить у себя на коленях... – "Конечно, конечно... тот парень, вылитый мать... такой же был, наверное, быстрый и рыжий... золотистый... наверняка с пушком на руках повыше запястий... это... это..."
– Вы... родители Вильяма... – он не мог договорить до конца. Не знал, как и что сказать, и спазм сдавил его горло...
– Вот сюда, в кресло, садитесь... – женщина уже по-хозяйски суетилась. Оглянув комнату, засеменила на кухню и вернулась со стаканом воды... – Не волнуйтесь, прошу вас, не волнуйтесь...
– Нам ничего не надо! – подтвердил муж, – Мы просто хотели навестить вас... давно... почти год собирались...
– Боялись разволновать своим визитом... вам нельзя волноваться! – наставительно завершила она, и все замолчали. Билл встал и направился к двери, а когда вернулся с большим деревянным ящиком, очевидно, очень тяжёлым, потому что он тащил его перед собой двумя руками, выпятив живот, всё стало значительно проще и свободнее.
– Вот! – удовлетворённо сказал Билл и опустил ящик на пол у двери, – Это всё наше! Чистый органик! Можете не волноваться – никакой химии! Мы же понимаем – всем нужны витамины, а вам особенно! – Джордж растроганно молчал, совершенно сбитый с толку...
– Вилли... – начал Джордж и замолчал...
– Да, да! – перебила его Анна-Мари. – Только вы не подумайте, нам ничего не надо... мы... мы просто... посмотреть на Вас...
Только посмотреть, – подтвердил Билл
– И никаких претензий! Некоторые пытаются, знаете, – она покрутила в воздухе рукой... – А вы откуда? – перебила она сама себя...
– Из России... я тоже деревенский, вообще-то, из Сибири...
– Из Сибири! – в голос с нескрываемым любопытством произнесли Билл и Анна-Мари хором... – Это же так далеко!
– И холодно! – ужаснулась женщина...
– Ничего! – засмеялся Джордж. – Вокруг тайга – дров много... и самолёты летают... я сам из Усолья... не слышали? Ну, какие у нас места! Какие места!..
– И так хорошо говорите по-английски! – похвалил Билл.
– Учился! – рассмеялся Джордж... – Там учился, здесь учился, а потом работал... – он чувствовал какое-то неодолимое влечение к этим людям и не знал, как это выразить, что сделать... И то, что он говорил, совсем не выражало того, что творилось внутри... – Будем пить чай! – он поднял руку, отметая возражения, и хотел идти на кухню, но Анна-Мари его опередила.
– Я сама! Если позволите...
– Когда это случилось, – начал Билл, сидя перед не тронутой остывшей чашкой... – Мы сразу подписали бумаги... мальчик погиб глупо... пьяный на траке его ударил ночью... он ещё боролся три дня... и когда врачи сказали, что нет надежды... мы сразу подписали бумаги. – Анна-Мари сидела, опустив глаза, и не произносила ни слова... – Глупо, глупо... не на войне, не на море в бурю... недалеко совсем от дома... он ещё учиться хотел... мечтал в Силиконовой долине работать... ждал, когда подрастут братья, помогать начнут нам...
– У нас ещё трое! – подняла глаза Анна-Мари... да... мы сразу подписали... когда нам сказали, что он может помочь спасти кого-то...
– Он был крепкий парень, Вилли! – будто расхваливая товар, воскликнул Билл
– О, да! – подтвердила Анна-Мари, – У него было отличное сердце! Он в баскетбол гонял часами!
– За школьную команду играл! – гордо добавил Билл. – Отличный, отличный парень был! Вы узнаете его фото? – Джордж кивнул головой, – Я Вам сейчас покажу, оно у меня с собой всегда. – Он долго расстёгивал тугую пуговицу переднего кармана на куртке, достал альбомчик с твёрдыми обложками размером в ладонь и, не глядя, открыл первую страницу...
– А вы?.. – через некоторое время, когда все насмотрелись и замолчали, спросила Анна-Мари.
– А у нас двое... дочка замужем в Мериленде, а сын на кампусе... он учится... тоже мечтает, как ваш Вилли... Меня Юрой зовут по-русски, Юрий... а здесь стал Джордж...
– Это проще! – подтвердил Билл...
Они медленно преодолевали смущение. Постепенно разговор стал перескакивать с одного на другое, что всегда случается у людей хорошо знакомых и понимающих друг друга...
– У кого не болит, тот не плачет, а у кого не болело, тот не поймёт другого... – сказала Анна-Мари. – Джордж чувствовал, что она не высказала ещё самого главного, не знает, как это сделать и в то же время хочет уйти. Она пристально посмотрела ему в глаза, поднялась, одёрнула кофту, будто приготовилась отвечать урок по вызову учителя. – Вы, Джордж, нам теперь... как сын... ведь у Вас... – она запнулась, замолчала и проглотила комок... – Виллино сердце... – опять наступило молчание. Никто не мог от волнения даже пошевелиться.
– Мы годами-то ровесники, может, – выдавил Билл, – но Анна-Мари правду сказала... – теперь и она подняла на него глаза, налитые слезами, и просипела сдавленным голосом.
– У меня к вам большая просьба... – он не мог произнести ни слова и только мотнул головой в знак согласия...
– Я хочу послушать, как бьётся сердце моего мальчика... – больше говорить она не могла. Обхватила двумя руками тело Джорджа и прижалась ухом к его груди. – Боже! Господь великий, мой мальчик жив! Я слышу его сердце! Слышу! – она ещё крепче прижалась к нему и тихо заплакала... А он стоял, оцепенев, и только думал о том, что ничего не может сделать, чтобы утешить этих людей... даже просто сказать им спасибо...
Небо опустилось так низко над землёй, будто специально, чтобы душе усопшего, когда отлетит, проще и быстрее было добраться до места. Билл стоял в изголовье свежего холмика и прилаживал на подставке среди цветов фотографию, стиснутую двумя плоскостями стекла и проклеенную по периметру белой силиконовой лентой, чтобы защитить от влаги. Ветки елового лапника мешали ему, рыже-бурые головки астр окружали портрет, как венком, и иногда наползали то на лоб, то на глаза...
Наконец, ему показалось, что теперь оба лица – одно постарше, а другое молодое – устроены хорошо. Он последний раз твёрдой широкой ладонью провёл по стёклам, стирая капли влаги, отступил на шаг, сплёл пальцы опущенных рук впереди и застыл, вглядываясь в портреты. Дождик не падал каплями, а сеял мелким безузорным тюлем, висел на всю глубину пространства, как серый световой занавес... потом Билл вспомнил что-то, досадливо тряхнул кистью руки и полез в карман, вытащил оттуда два краснощёких больших яблока, тоже обтёр ладонью, будто собирался откусить, и устроил их перед портретами среди цветов и зелени. Теперь-то ему показалось, что всё сделано, как надо, как он хотел. Он ещё подумал, что бы сказала Анна-Мари, глядя на могилу, и решил, что она бы осталась довольной, как он всё устроил... но что-то ещё не давало ему уйти...
В этот момент кто-то тронул его за рукав. Он обернулся
– Сэр, – обратился к нему тощий человек в длинном колом висящем на нём плаще и шляпе с загнутыми с боков полями, – Сэр, я всегда закрываю в это время! У вас где машина припаркована? Внутри или снаружи?
Бил несколько секунд очумело смотрел на выросшего из серого сумрака человека, медленно вернулся в действительность из своих воспоминаний и сказал:
– Пошли... я стою на улице... – теперь Человек в плаще увидел два портрета на свежей могиле и пробурчал себе под нос:
– Ничего не понимаю... вроде, одного хоронили... – он был явно под мухой, опять замолчал после столь длинной речи и, пытаясь заглянуть снизу Биллу в лицо, спросил.
– Что, разве двоих хоронили?..
– Двоих, – уверенно подтвердил Билл. – Этого вот, что постарше, звали Юрья, по-нашему Джордж, он из Сибири, а этот, что помоложе, – Вилли, мой сын...
– Как? – после паузы изумлённо качнулся человек в плаще и протянул руку в сторону Вилли. – Сын?
– Да, – твёрдо сказал Билл и провёл тыльной стороной ладони под носом, утирая влагу. – Анна-Мари не поехала в такую погоду, у неё с ногами плохо... в такую погоду очень сильно болят, что наступить не может...
– В одну могилу? – не унимался который в плаще...
– А как же! – изумился непонятливости Билл, – В одну, конечно! Тело-то одно! Этому вот, Юрье, сердце пересадили... Виллино... а говорят, что человек похоронен там, где схоронено его сердце...
– Твоего сына? – совершенно трезвым голосом переспросил человек в плаще
– Да! Мы его нашли потом... Джорджа... нам с Анной-Мари адрес дали, и мы раз в году ездили к нему... сердце послушать... молились за него, чтобы Вилли пожил дольше... у него было хорошее сердце... и доброе... мы с фермы... два часа дороги сначала по триста восьмой а потом по восьмидесятой...
– А тот? – поинтересовался который в плаще.
– А тот из России, из Сибири... тоже хороший парень... вроде как мы с вами... только от работы надорвался он... и умер бы... а мы сразу подписали бумаги, когда... когда с Вилли случилось это...
– Пойдём! Закрывать надо! Порядок такой!.. Я рядом живу, через два дома прямо сзади...
– Да, да, – согласился Билл, – Ещё минуточку... пожалуйста... Я так сразу не могу... сейчас, сейчас... минуточку... ехал долго... – он никак не мог выговориться. – У русских в этот день все собираются! Называется "помьиньки", я обещал, что буду... тут недалеко тоже... я дорогу знаю... мы с Анной-Мари уже пятнадцать раз у Юрьи были... Я найду легко... только один сегодня... видишь, как вышло... погода плохая очень... а у неё ноги... пошли, пошли...
11 ноября 2006 г.
ГЕРОИЧЕСКИЙ ОБРАЗ
С грохотом хлопнула дверь, и по обе её стороны стало тихо.
Внутри дома стояла женщина, закрыв лицо ладонями и чуть наклонив вперёд голову. Она замерла. Не шевелилась. Только чуть тряслись плечи, если вглядеться.
Снаружи на ступеньках перед кособоко приткнувшимся рюкзаком стояла девушка с поднятым к небу лицом. Она тоже плакала. Слезинки равномерно ползли по щекам и исчезали в уголках сомкнутых губ.
"Там взрослые грозили милицией: вот будешь плохо себя вести, позвоню, и милиционер тебя заберёт... а здесь всё наоборот... в ушах её снова возник весь скандал – визгливый истеричный голос дочери:
– Вот позвоню 911, мало тебе не покажется!
– Звони! Павлик Морозов! Ты знаешь, кто был Павлик Морозов!?
– Не знаю! А позвоню! – Тут мать сорвалась с места, влетела в комнату дочери, мгновенно напихала рюкзак с разбросанными вещами, выкинула его за дверь и следом вытолкнула дочь:
– А теперь – вон! Слышишь: вон! С меня хватит!"
Ксения стояла неподвижно... "... какой-то Павлик Морозов... куда мне идти... некуда... чего связалась... и зачем грозила телефоном этим... как рефлекс – долбят же в школе каждый день: чуть что – звони 911! На улице обижают, упал – разбился, учитель замахнулся, даже мать наорала или отец пригрозил – сразу 911! Найн илевен! Найн илевен! Господи, ну чего сорвалась... уж до колледжа чуть-чуть осталось... чуть-чуть и в кампус... и "гори всё синим пламенем..." – она поймала себя на том, что это любимое мамино выражение. – Всё от неё, Господи! Куда ни сунься – кругом она... вот достала..."
"Это ж надо... до чего дошло... поганка какая... до чего дошло... ради неё я себе жизнь поломала... – Только не это, – перебила она себя. – Только не это! Я не из-за неё поехала. Не надо... я бы там удавилась, а здесь... здесь тоже хотела удавиться... но всё же выжила... а что она такая?! Может, сама виновата – пуп слишком надрывала... "Ксаночка учись!" "Ксаночка занимайся!" "Что моя хуже, что ли?.." Тэйк изи!" Получи по полной – до найн илевен! Гори всё синим пламенем... не знает, кто такой Павлик Морозов! А! Ты подумай только!"
Она почувствовала, что начинает распаляться, что это самое обидное во всей этой истории, во всём скандале!
"Ну, надо же, поганка, не знает, кто такой Павлик Морозов! А я сама виновата! Откуда ей знать-то? Ну? Ну, откуда? Что тут в паблик скул про пионеров-предателей рассказывают? Что она про него прочтёт тут где-нибудь? Сама же не рассказала... сама... а почему? Почему не рассказала? Если б она знала, чего её матери этот сопляк-убийца стоил, она бы за цифры телефонные не хваталась! Это ей не хижина Дяди Тома, да она и её не читала, тут её не читают! Найн илевен! Гори всё... ей бы на сборе на том постоять рядом со мной, а? Когда меня из зала на сцену вытянули и на краю перед столом президиума под красным сукном поставили!.. Вот бы я и посмотрела, сдюжила бы она вопрос задать как я, дура".
"А разве можно на отца-то доносить? Он же отец всё же?" А? Чего злиться сейчас-то? Она что понимает, что такое из пионеров исключили на линейке перед всей школой? Она что понимает, что такое в комсомол не приняли, а из-за этого в институт не пускали... а пионеры-тимуровцы на улице преследовали и на двери в квартиру свастику нарисовали... а мать с отцом на работе из-за меня как трепали! Она что понимает это? Почему я не рассказала?
В другой город уехали, побросали всё, а хвост-то всё равно тянулся... этот Павлик-герой всю жизнь скособочил... мало, что отца предал и прикончил, так и до меня добрался... собака... а она найн илевен... по-русски-то говорить стала, как хромая... учила-учила её в детстве, карандашиком нёбо щекотала... крыба, крыба... ну, картавость-то исправила, чтоб не дразнили, а она тут русское на английский манер толмачит... ой... "где родився – там сгодився"... – она опустила руки, уставилась на дверь и никак не могла сообразить, сколько времени уже стоит так вот, бешено переносясь на двадцать лет то назад, то обратно. От этой сумасшедшей скачки всё тело растрясло, и оно налилось мертвенной глухой тяжестью... пудовой... каменной...
А чего делать-то теперь? Чего делать? Где искать её... дуру... найн илевен... и надо же, как Бог устроил, а? В дом к ней, здесь, за океаном!.. этот Павлик проклятый забрался?! Позвонит она! Ну, звони, сука... прости, Господи! Дочь всё же... и чего привязалась к ней... тут все так живут... и ни про каких там Павликов не знают... и в полицию звонят... и ничего себе, страну отгрохали... чего сюда все тянутся... конечно, хорошего мало так детей учить – чуть что найн илевен, не на себя надейся, а на дядю... мы по-другому жили... да уж и дожили... молчала б уж! – Она вдруг почувствовала себя страшно виноватой и одинокой... – Уж столько терпела. Так дотерпела бы уж... в колледж подастся, и всё – что ж считаться-то... у неё тоже нервы... и тоже ей нелегко досталось... школу эту преодолеть, не уронить себя! Да она, когда с третьим классом своим пришла сюда, решала то же самое, что они в десятом сейчас... а выскочек-то нигде не любят... сиди в говне и не высовывайся... Чего завелась, на ребёнке зло срывать – это как? По-матерински что ли? Да ещё с этим паршивцем пристала к ней! Вот бес попутал! Да и зачем он ей сдался, пионер-герой этот? Его уж и там давно забыли, он теперь никому не нужен... а так бы с отцом жил! С каким отцом? Совсем спятила! Это ж когда было! Ему тогда сколько лет стукнуло? Тринадцать? Четырнадцать? Это с кулаками боролись... да-да... в тридцатые, значит... тому полвека, считай... а что? Ему бы под семьдесят было! Такой пенсионер – мордоворот с советской совестью! А может, во время войны полицаем был?! Такому что, если родного отца продал! Депутатом потом заседал, небось, в сельсовете! Землю делил, или квартиры в посёлке... а то в город перебрался, поди... да на кой чёрт он ей нужен, чего я к ней пристала-то с этим Павликом хреновым!? Чего?"
Она почувствовала, что к горлу подкатило такое рыдание, которое одной не одолеть. Следом хриплый стон вырвался наружу, она повалилась на дверь, ударилась головой о ручку замка, сдвинув её вниз... дверь начала медленно открываться, она сползла вниз и оказалась лежащей плашмя на холодном пороге у ног всё ещё стоящей в неподвижной позе дочери... И в тот же миг оглушительный крик: "Мааама!" – снова вернул ей сознание...
Ксана подхватила её подмышки, втащила в дом и захлопнула поскорее дверь, пока никто ничего не заметил ...
Теперь они обе неудобно в обнимку, привалившись к спинке, сидели на диване и плакали... "Мама!.. Доченька!.. Мама!.."
В темноте за столом друг против друга маячили две фигуры в одинаковых позах, опершись подбородками на руки. Говорила только одна, вторая, – что помоложе, – и очень похожая на старшую, только изредка моргала и беззвучно сглатывала почему-то обильно набегавшую слюну...
Я институт так и не закончила. Куда хотела поступить – не могла, не принимали меня, а всё же я ухитрилась и пошла в рыбный... зачем... сама не знаю... для престижа что ли, и чтобы доказать другим, что не смогли они мне жизнь испортить... а потом поняла, что никому нет дела... никому ни до чего... а потом замуж вышла... за отца твоего... он такой представительный был и меня постарше... может, и не очень-то любила, не знаю, но спрятаться хотелось за него, за спину мужскую... надёжный он очень был... так мне казалось... и правда, надёжный... образование инженерное, степенный, рассудительный... положительный только очень... я стеснялась его, что всё у меня ворохом: и мысли в голове, и дела в жизни... да так всё как-то пошло-втянулось... ты родилась... только не теплело мне в душе, сама, как сказать, не знаю, и не знала... а первый раз кольнуло меня больно очень в 68 ... как раз тунеядцев судили... один здесь теперь, Нобелевскую премию получил... за то, за что судили... я в стихах не очень... но весь мир признал... а отец твой набычился и сказал только: "Поделом! Нечего всякую мразь кормить!" – будто со своего стола кусок подал... и про чехов тоже... мне бы молчать, а я сцепилась с ним... будто от меня их свобода зависела... дурочка была, мне бы уступить да сглотнуть, а я упёрлась! А он распалился и выдал, что мол, когда он срочную отбывал в ВОХРЕ таких быстро в карцере обламывали... ну, и страшно мне стало... очень... я думала спячу! Я ж ничего про него не знала, никогда не рассказывал... он и тогда пожалел, видно, что с языка сорвалось... ан, не воротишь... Всё мне казалось, что это он и есть Павлик Морозов! Сначала отца предал, донёс на него, а теперь вот вырос и на мне женился... а имя-то что! Им пустяк! В ВОХРе его там и завербовали, и имя другое для конспирации дали... чушь, конечно, а из головы не шло... не могла я преодолеть это... не могла с ним в одном доме жить, за столом сидеть, а уж в постель лечь... как на пытку... ты уж взрослая... тебе всё сказать можно...
И ушла сама. Тебя схватила и, что говорят, – смылась... мама с папой уже умерли... и у него никого не было... ну, всё совпало... я так и уехала без единой нитки... и слово себе дала совсем далеко уехать, подальше, подальше, чтоб спастись... ещё хорошо, думала, что у меня дочка, а то вдруг гены-то передались, представляешь...
Ну... дальше-то что говорить тебе... ты мне такие штуки рассказываешь, что с пяти лет помнишь, что у меня в голове не умещается! Память у тебя замечательная... ты вся моя замечательная...
А про Павлика этого забудь навек... вишь, как меня достал он... зараза эта липкая... и вредная... слава Богу, что тебе не рассказывала раньше, теперь-то она к тебе не пристанет...
28 февраля 2006 г.