СЛАВА ПОЛИЩУК

ВИДИМОСТЬ НАС

                                        Моим родителям и брату

Шкаф поставили в мою мастерскую, когда бабушка и дедушка приехали к нам. Вернее, было не так. Когда мама привезла шкаф, большой замок от двери, в которой была дырка от пули, и старый ковёр, бабушка сказала: ''Так быстро разорили''. Они жили в том городе почти шестьдесят лет. И остался только шкаф, потёртый ковёр и замок. Ковёр как-то сразу затерялся, и я его нашёл много лет спустя, когда мы уезжали; замок всё время висел у меня в мастерской, а шкаф поставили в комнату бабушки и дедушки. Много лет в шкафу лежало чистое бельё, а полки были застелены белой хрустящей бумагой. Этот особенный запах чистоты, дерева и крахмала так и остался в шкафу навсегда. И даже потом, когда я держал в шкафу краски и холсты, он не исчез, а забился в самые дальние углы. Я залезал в ту часть, где раньше висела на самодельной перекладине одежда, обхватывал колени руками и вдыхал остатки чудесного запаха. Я снова ходил по светлому лесу, скрывавшему от меня другое время и другое пространство. И только иногда что-то пугало меня, быть может холод далёкого одиночества, которое я сейчас вижу без особого труда.

***

Диван появился позднее. А до этого мы жили в другом городе, и папа привёз брату и мне две солдатские кровати и два солдатских одеяла. Солдатские кровати всегда мне нравились. И сетки на них крепкие, никогда не провисают, и ширина достаточная – не тесно, и длина, а главное, есть вертикальные прутья позади головы и утром можно ухватиться за них, потянуться. Но потягивался я через много лет и в совсем другом месте. А ещё приятно в жаркие, летние дни, по утрам, коснуться ногой железной рамы и ощутить её холод. Мы ложились на свои кровати и начинали разговаривать. Я не помню о чём. Может быть, брат что-то читал мне. Я говорю о чтении, потому что через много лет, когда брат спал на диване, а я на кровати в комнате, где потом была моя мастерская и где сейчас остались жить мама с папой, он читал мне тоже. Читал стихи и объяснял мне. Я тогда таких стихов не читал. Но я помню, как однажды, двадцать пять лет назад, в один из вечеров, я сказал: ''Поговорим''. Не помню о чём. Только помню как сказал. Ещё у брата был стол, перед которым на стене висели фанерные полочки, скреплённые проволокой. Он сам их сделал. Или вместе с папой. На одной из полок стоял маленький шкафчик, склеенный из спичечных коробков. В них хранились гвозди разных размеров, шурупы, радиодетали и ещё много всего. На столе стоял прибор, который измерял уровень знаний. Он так и назывался ''ПРИБОР ДЛЯ ИЗМЕРЕНИЯ УРОВНЯ ЗНАНИЙ''. Вот этот прибор брат сделал сам. А потом брат уехал. А я остался один в нашей комнате. От тех лет осталось только слово ''поговорим''.

***

По пятницам мы ходили в баню. Мы вешали одежду в деревянные шкафчики, а ботинки задвигали под крашеные лавки и проходили в длинный зал с кабинами. Дедушка намыливал мочалку и тёр мне спину одной рукой, а другой придерживал меня. Потом я намыливал мочалку и двумя руками тёр спину дедушке, осторожно обходя шарик родинки. Дедушка кряхтел и смеялся. Мы выходили, и я вытирал дедушке ноги и спину, натягивал ему носки, а хитрый банщик нахваливал заботливого внучка, за что и получал каждый раз гривенник. У выхода из бани, возле буфета, стоял автомат с газированной водой. За три копейки дедушка покупал мне стакан газированной воды с грушевым сиропом, почему-то пахнувшим хвоей. Через много лет я и папа мыли дедушку, уже никого не узнающего. Когда я тёр его мочалкой, дедушка пытался дотронуться губами до моей руки.

Дедушка умирал тихо. Он уже не вставал и никого не узнавал. Только хрипло дышал. Бабушка  всё время  вытирала его одеколоном, и этот сладкий запах дешёвого одеколона, которым дедушка опрыскивал своих клиентов после бритья и стрижки, остался запахом дивана. В тот вечер дедушка дышал особенно тяжело. Вызвали скорую помощь и врач сказал, что часа через три-четыре дедушка умрёт. Сделал какой-то укол и уехал. Я слышал хрип у себя в мастерской, где когда-то жил с братом. Потом хрип стал совсем страшным и я пришёл к дедушке и бабушке в комнату. И мама с папой пришли. Бабушка сидела на маленькой табуретке возле дивана, поправляя дедушке волосы и вытирая коричневую влагу с его губ. Эта маленькая табуретка была в их комнате ещё до приезда к нам. Я не знаю, сколько лет ей было. Может быть, тридцать или сорок. Но сколько я себя помню, она стояла днём под стулом у входной двери, а вечером на неё ставили горшок, чтобы я не бежал ночью по холодному коридору, мимо дверей других жильцов, в туалет. Она была коричневая и гладкая. И бабушка сидела на ней возле дивана. Вдруг стало тихо. Дедушку накрыли простынёй а бабушка легла на раскладушку рядом, почти на одном уровне с диваном, почти рядом. Я пошёл в мастерскую и лёг. И очень быстро уснул. А утром приехали санитары. Они на простыне переложили дедушку на носилки и прикрутили его в трёх местах: у щиколоток, на поясе и у горла. Они так ловко это сделали, что когда пришёл лифт, носилки поставили к стене вертикально, и дедушка будто бы стоял в лифте.

***

Из той же комнаты бабушку увезли в больницу. После операции бабушка стала совсем маленькой. Она лежала и рассказывала мне как работала в лавке колониальных товаров у своего дяди. На другой день, когда у неё сидела мама, пришла сестра и поставила капельницу. После этого бабушка заснула или не успела заснуть, а так тихо умерла, что маме показалось, что она заснула.

В комнате сделали ремонт и в ней стали жить мама с папой. А до этого они жили в соседней комнате. Моя мастерская была в другой комнате, где ещё раньше я жил с братом. Справа от двери стояла моя кровать, а слева – диван брата. Потом брат уехал, а я пристроил к шкафу полки и заполнил их холстами. Комната, где я жил с братом, стала моей мастерской. Когда я женился, комнату, где жили бабушка с дедушкой, отдали мне. Шкаф поставили на то место, где стоял диван, на котором умер дедушка. Я снял дверцы и сделал из них стеллаж. Справа к шкафу я пристроил деревянные полки. Я сделал полки вдоль всех стен и заполнил их холстами. Комната, где умер дедушка и откуда увезли бабушку в больницу, стала моей мастерской. А потом мы уезжали. И я разобрал все полки. Вставил в шкаф дверцы. В комнате не осталось ничего. Только шкаф.

***

А ещё привезла мама часы. Старые деревянные часы с маятником висели у бабушки и дедушки в комнате возле буфета. Большой фанерный буфет, с двумя башнями по бокам и витражными дверцами был похож на готический собор. В одной башне хранилась посуда, в другой башне стояли графины с домашним вином. А внизу – пряности и специи. Но главным был запах ванильной пудры. Буфет был тёмный. И деревянный футляр часов был тёмный и тоже с витражной дверцей. В левой части буфета висели бабушкины халаты. И там висел один халат с красными ромбами, огромный, без пуговиц, а чтобы запахиваться. Он уже тогда был старым. После бани пили чай, а потом все ложились отдыхать. Дедушка и бабушка на диван, а я, мой дядя и его сын – на пол, прохладный деревянный пол из широких крашеных досок, покрытых полосатой дорожкой. Я натягивал халат на голову и оказывался в чудесном цветном пространстве. Солнечный свет падал на ромбы халата, ветхая ткань легко пропускала его, и я засыпал, окутанный тёплой тишиной. Когда я уезжал, то в кусок старого халата завернул дедушкин тфилин.

***

Исчез город с солдатскими кроватями, прибором для измерения уровня знаний, со спичечным шкафчиком. А потом исчез город вместе а домом, где я спал на дощатом полу, исчез вместе с буфетом, баней и хитрым банщиком. А потом исчез и другой город вместе с остатками шкафа, с диваном, на котором спал брат, я, на котором умер дедушка. У меня остался только замок с коричневой верёвкой, продетой в кольцо кованого ключа. А в трёх комнатах остались жить папа с мамой. Папа встаёт рано. Надевает галстук и, не заправляя рубашку в брюки, пьёт чай на кухне. Он намазывает белый хлеб маслом и смотрит телевизор. Помыв чашку, он уходит на работу. В его пластмассовом чемодане, который папа носит всегда с собой на работу, лежит фотография, где он в солдатской форме и его брат в солдатской форме. Бабушка и дедушка, его мама и папа, сидят впереди, а папа, его брат и сестра стоят сзади. Фотография наклеена на толстый картон. Она сделана, когда их дом стоял на улице у трёх вокзалов. Мама встаёт позже. Что-то делает на кухне. Она обедает и идёт на работу. Из окна большой, светлой комнаты с мольбертом, в получасе ходьбы от океана, я смотрю, как она неторопливо идёт по улице, широко расставляя носки туфель, отчего каблуки быстро стираются с внешней стороны, и их приходится часто подбивать новой резиной, что делаю и я в другой части света, как делал это дедушка в маленьком городке с булыжными мостовыми. А потом они вдвоём ужинают. И ждут. Когда они ужинают и ждут, я просыпаюсь. И я звоню им. Мама сидит на краешке дивана, облокотясь на тумбочку, и спрашивает, здоров ли я, хватает ли денег, и что я ем. И я говорю, что здоров, что денег хватает, что у меня всё хорошо.

                                                   Нью-Йорк, 1996-2001