БЕЗУМНЫЙ ДЕНЬ
ИЛИ ЖЕНИТЬБА ВЕНИ ГОЛЬБЕРГА
На свадебную церемонию я, конечно, опоздал. Без меня молодые стояли под хупой. Без меня жених наступил на бокал, аккуратно завернутый в белый платочек, и раздавил его с хрустом (что должно было символизировать разрушение Иерусалимского храма). Из-за снежной бури самолет вылетел из Чикаго на три часа позже. В Нью-Йорк прилетели только в сумерки. Сверху город казался прозрачным и сверкающим, как фальшивое бриллиантовое колье. На Восточном побережье стояла промозглая декабрьская погода. Все улицы были покрыты блестящей коркой льда. Угораздило же Веню выбрать для женитьбы такое время года!
Из аэропорта я сразу поехал в ресторан на свадебный обед, но опоздал к началу. По дороге я остановил такси возле цветочного магазина и купил букет одуряюще пахнущих желтых роз для новобрачной. Я не знал имени невесты, но представлял ее тощенькой, очень поэтичной и перепуганной, в огромных очках. Таким я помнил Веню в десятом классе, когда мы виделись в последний раз. Сразу после окончания школы родители увезли его в Нью-Йорк. Он был нервным, «заученным» мальчиком, не интересовавшимся ничем, кроме математики, декадентской поэзии и научно-фантастических романов. В течение многих лет мы переписывались, и после того, как я перебрался в Чикаго, даже перезванивались. Но встретиться нам так и не удалось. И вот теперь я приглашен Вениным свидетелем на свадьбу, и так позорно опоздал! Представляю, какой гвалт поднялся, когда я вовремя не прилетел.
Когда я вошел в русский ресторан, свадебное веселье уже бушевало вовсю. Стараясь перекричать оркестр, я попытался выяснить у мордатого сонного швейцара, в каком зале женится Веня Гольдберг. Не повернув головы, «кочан» в фуражке с золотыми галунами и не дослушав меня, швейцар ткнул пальцем в зеркальные двери, ведущие в «Красный зал», как возвещала вычурная надпись. Зал был действительно обставлен красной бархатной золоченой мебелью, как дореволюционный бордель. Слепили сверкающие люстры, отражавшиеся в бесчисленных зеркалах на стенах. Звуки оркестра обрушились звонким водопадом. В нос ударил непередаваемый аромат торжества: сложная смесь духов, вкусного пара горячих блюд и сигаретного дыма. Все мои чувства были оглушены одновременно. Гремел фрейлахс, и толпа пляшущих гостей неслась по паркету мощной лавиной, сметая все на своем пути. С риском для жизни, прижимая к груди букет и стараясь не натыкаться на мебель и гостей, я протиснулся к главному столу. Там восседали жених и невеста, полускрытые гигантским свадебным тортом с двумя розовыми целующимися сахарными голубками на верхушке.
За последние десять лет Веня чрезвычайно изменился. Из нервного тощего подростка он превратился в жизнерадостного борова с жирной неподвижной шеей. Курчавые волосы жениха начали заметно редеть на макушке. Лицо его, впрочем, по-прежнему скрывали внушительные очки. Полные малиновые губы раздвинулись в радостную улыбку при моем приближении. Я проорал свои поздравления, только не знаю, услышал ли он меня в адском грохоте. Веня рассеянно чмокнул меня в ухо, помял немножко и подтолкнул к невесте. Она совершенно не походила на созданный мной чахлый образ. Новобрачная поразила мое воображение обилием тела и пышностью белого кружевного наряда. Крутыми боками и потрясающего размера бюстом она напоминала корову-медалистку на выставке достижений народного хозяйства. Взгляд у нее тоже был совершенно коровьим – бархатным, нежным и бессмысленным. Дивные темные кудри щедро пенились над низким атласным лбом. В жарких объятиях эдакой красотки можно провести, как в теплой ванне, всю жизнь, не приходя в сознание. Подобных женщин я видел раньше только на полотнах Рубенса. Она лучезарно улыбнулась и протянула руку. На пальце блестело новенькое обручальное кольцо, по размеру напоминавшее браслет. Я пробормотал какой-то затейливый поэтический комплимент, но невеста его явно не оценила. Она бессмысленно захихикала, заворковала глубоким голубиным голосом и, как кукла, захлопала длинными накрашенными ресницами. Вместе с некоторым разочарованием я неожиданно ощутил острую зависть к жениху.
Удивленный, я тихонько отошел в сторону и сел за стол, освободив место для другого опоздавшего поздравителя. Вениных родителей нигде не было видно. Наверное, его мама по привычке пыталась прорваться на кухню, чтобы поруководить ресторанными поварами. Или же она поссорилась с кем-то из родни и лежала где-нибудь в нервном припадке, а Венин папа отпаивал ее валерьянкой. (Это было их постоянное времяпрепровождение.) Я решил отыскать их попозже. Мне досталось место между благообразной, ухоженной древней старушкой в сизом парике и девицей хилого цыплячьего сложения. Девица была в зеленом платье с глубоким вырезом, из которого вызывающе торчали ключицы как металлоконструкции. Старушка сунула мне свою негнущуюся ладошку и представилась – двоюродная бабушка мужа тети жениха со стороны мамы. Ее сухонькую птичью лапку завершали немыслимой длины малиновые ногти. Девица неопределенно хрюкнула, застеснялась и уткнулась в тарелку. По сравнению с рубенсовской невестой, она вызывала во мне ощущение болезненной жалости. Ее хотелось немедленно накормить чем-нибудь калорийным. Я попытался выяснить, как ее зовут, но вразумительного ответа не получил.
Общее внимание переключилось на эстраду. Мужчинка зловредного вида в лоснящемся на локтях фраке руководил свадебным весельем. Его бананообразный фиолетовый нос загибался, как хобот, прямо в широкую пасть. Казалось, что он с удовольствием жует его и при этом на его самодовольной физиономии застыла гримаса, говорившая: «Подумайте, обыкновенный нос, а как вкусно!» Он энергично замахал коротенькой ручкой, требуя внимания. Мужчинка сообщил, что получил телеграмму от тети Берточки из Одессы, которую абсолютно необходимо немедленно зачитать. Телеграмма была составлена в стихах, длинных и усыпляющих, как «Песнь о Гайавате». Не перевелись еще рифмоплеты в Одессе! Я запомнил только отдельные строки, и с тех пор они кружатся и жужжат у меня в голове, как назойливые мухи:
Большая радость в целом мире,
Что Сеня женится на Фире.
И все родные из Одессы
За ними смотрят с интересом.
Позвольте мне и Соломону
Поздравить вас, молодоженов.
Наш Сеня станет программистом
И вверх пойдет он быстро-быстро.
Красавице-невесте Фире
Он купит новую квартиру.
На долгие желаем годы
Иметь хорошие доходы,
Здоровья, радости, удачи
И не могло чтоб быть иначе,
На зависть всей родне в Одессе
Кататься только в Мерседесе,
И ездить в отпуск на Багамы,
А не зависеть им от мамы..
В этот момент жених густо покраснел. Веня всегда был маменькиным сынком и с годами это, видимо, не изменилось. Поздравители наступили на больную мозоль. Меня удивило, что одесские родственники упорно называют жениха Сеней. Но потом я решил, что за дальностью расстояния они могли не разобрать имени новобрачного. От этих размышлений меня отвлек подошедший официант, похожий на журналиста-международника времен застоя, седой и поджарый, с горькой застывшей улыбкой. Он презрительно спросил: «Свинью будешь?» «Разве в еврейском ресторане подают свинину?» – удивился я. «Ты что, с луны свалился? – захихикал международник. – Это в синагоге все кошерное, когда бесплатные подарки к еврейскому Новому Году и к Пасхе раздают. Заказывай давай, а то все сожрут». Он плюхнул передо мной на стол тарелку с изрядной отбивной, окруженной жареной картошкой, зеленым горошком и грибами. Отбивная плевалась жиром и тихонько посвистывала, как флейта.
Я решил не ломать себе голову по поводу фантастических изменений с моим другом и принимать жизнь такой, как она есть. Я почувствовал, что жутко проголодался в результате всего пережитого за сегодняшний день. Тяпнул водки, закусил серебристой селедкой, затолкал в рот бутерброд с икрой и с новыми силами приступил к восхитительной обильной трапезе. Празднично сверкали бокалы и вазы с цветами. Оркестр слегка притих, и настроение у меня заметно улучшилось.
После трех перемен горячего подали рыбу. Ее внесли под звуки свадебного марша, как султаншу на носилках. Зловредный мужчинка провозгласил с завыванием: «Фа-аршированная рыба приготовлена собственноручно многоуважаемой мамашей невесты, которую мы будем отныне и во веки веков именовать тещей!» (дружное одобрительное ржание). Рыбу запивали четырьмя различными сортами водки и ни один не остался без внимания. Гости ели с завидным, яростным аппетитом. Провозглашались громкие тосты, которых никто не слушал. Публика веселилась от души. Звонкие голоса ярких обильных женщин и писк активных, упитанных детей сливались в ровный птичий гул. Иногда в него вклинивался звон разбитой посуды. Это была пестрая жизнеутверждающая картина в стиле фламандских пиров и обедов эпикурейцев.
За соседним столом широкоплечий мужчина с узкими бедрами и яйцевидным животиком размахивал фотоаппаратом, сбивая гостей в компактную группу для фотографии. Полное отсутствие волос на его макушке компенсировалось длинным и седым конским хвостиком, выросшем прямо из багрового затылка. «Манечка! Сонечка! Подвиньтесь ближе. Зюня, прижмись к Манечке. Ты наел себе такую морду, она уже не влазит в объектив. Улыбнитесь! Веселее! (Вспышка!) Кошмар! Ну почему у вас всегда такие лица?»
На другом конце стола развлекались иначе. Одна из подружек невесты, развеселая барышня с потрясающей грудью, притащила на свадьбу своего бойфренда американца. Он не понимал по-русски ни слова и чувствовал себя очень неуютно. Изрядно подпившая барышня развлекалась тем, что обучала своего дружка русскому мату. Иногда ясноглазый лопоухий американец робко спрашивал, что означают эти загадочные русские слова. Барышня, тряся грудью, заливалась истерическим мелким хохотом. Сквозь смех и визг она заверяла американца, что он разучивает поздравление для новобрачных. Когда он научится выговаривать русские слова совсем хорошо, то должен будет подойти к невесте и поздравить ее по-русски... И барышня опять заходилась приступом непреодолимого пьяного смеха. Американец снисходительно похлопывал подружку по обнаженному плечу, напоминавшему нечто сдобное, свежевыпеченное, чрезвычайно аппетитное.
Тощенькая девица, сидевшая рядом со мной, выпила несколько бокалов шампанского, тоже развеселилась и похорошела. Выяснилось, что ее зовут Гитл (Гитл-Сарра, если точнее). Единственной женщиной по имени Гитл, которую я знал, была моя прабабушка, крохотная горбатая старушка с трясущейся головой. Для меня эти имена ассоциировались с чем-то древним, забытым, пахнущим валерьянкой и пожелтевшим от времени бельем в пыльных сундуках. Поэтому я очень удивился, глядя на юную Гитл-Сарру в ярко-зеленом воздушном платье с глубоким вырезом. Она стреляла в меня черными блестящими глазами, жадно курила «Мальборо» и стряхивала пепел в бокал с недопитым шампанским. Гитл родилась уже в Бруклине и по-русски говорила с некоторой натугой. Я предложил перейти на английский, но она округлила глаза, вскинула тонкие брови, как будто я сказал что-то очень неприличное, и продолжала лопотать на варварской смеси двух языков. Я поинтересовался, умеет ли она читать и писать по-русски. Гитл серьезно ответила, что умеет (ее научила бабушка). Она может писать печатными буквами и прочитать то, что сама написала. В подтверждение своего таланта Гитл-Сарра попросила у меня ручку и криво накарябала левой рукой на салфетке слово «САБАКА», а потом с запинкой прочитала его по слогам. Когда я спросил, чем она занимается, девица слегка смутилась и сообщила, что работает в салоне парикмахером... стрижет собак. Она мечтает выйти замуж за миллионера, уехать жить на Гавайи и чтоб у них была вилла с бассейном. Но пока миллионер ей еще не встретился, и она свободна по пятницам и воскресеньям.
Двоюродная бабушка тети презрительно фыркнула. Старушка очень внимательно прислушивалась к нашей беседе, несмотря на адский грохот оркестра. Для ее древних лет у бабульки, по-видимому, был прекрасный слух. Я уже наелся так, что не мог больше смотреть на накрытый стол, а суровые официанты продолжали подносить новые блюда. Опять грянул оркестр, перекрывая звон посуды и шум голосов. Чтобы передохнуть от пищевого марафона, я предложил Гитл потанцевать. Она с готовностью погасила сигарету, засунув ее в тарелочку с маслинами, и бодро завиляла тощими боками. Я последовал ее примеру, насколько мне позволяли съеденная отбивная и все прочее. Рядом прыгала сдобная барышня с американцем. Бойфренд скакал, как козлик, и восторженно смотрел на свою подругу, не отрывая глаз. И было на что посмотреть! Ее черное, блестящее, как рыбья чешуя, очень открытое платье готово было слететь в любую минуту от резких движений. Американец боялся, видимо, пропустить этот знаменательный момент.
Вдруг в разгар веселья в ресторане погас свет. Засветились красные надписи «Выход» над дверями. Но середина зала была погружена в густую тьму. «Такое наше еврейское счастье», – философски заметила двоюродная женихова бабушка. После короткой паники зловредный мужчинка во фраке поднял над головой зажигалку и в ее неверном свете объявил, что «маразм, то есть мороз крепчает» и в связи с повсеместным «обляденением» оборвались электрические провода. В течение часа не будет света. Он призвал почтеннейшую публику не предаваться унынию и продолжать веселиться при свете свечей, которые принесут из ресторанной кухни.
Опять заиграл оркестр. Зажгли свечи. Свадьба стала походить на шабаш ведьм. Зыбкие тени плясали на лицах, углубляя впадины под глазами и складки около губ, удлиняя и укорачивая носы по своему усмотрению. Улыбки превратились в причудливые гримасы. Волосы женщин развевались, как гривы диких коней. Их оскаленные красные рты пугали и завораживали. Неестественно расширенные подведенные глаза прекрасных ведьм таинственно мерцали. В полутьме вспыхивали цветными искрами блестящие камешки украшений. Многие мужчины размахивали в такт музыке горящими зажигалками. Зрелище было фантастическое, отталкивающее и привлекательное одновременно.
Сквозь туман алкоголя и дыма мне казалось, что я потерял вес и, подхваченный густыми звуками залихватской музыки, лечу вместе с другими призраками. Рядом трепыхалась зеленой бабочкой легкая Гитл-Сарра. Захватывало дыхание; казалось, что полет никогда не кончится. Но оркестр смолк, и я тяжело упал на скользкий паркет. Наваждение растаяло.
Гитл потребовала еще шампанского и совсем разомлела. Сначала она пожаловалась, что ее недавно покусала клиентка-собака и, задрав зеленое прозрачное платье, продемонстрировала багровый шрам чуть повыше колена. Ни шрам, ни колено не вызвали у меня никакого энтузиазма. Оркестр грянул по просьбе Женечки и Горация с Дерибасовской незабываемую песню нашей юности «Ах, Одесса, жемчужина у моря!» В зале запрыгали еще живее.
Гитл повисла у меня на шее и грустно призналась мне, что жених – это ее первая любовь. Они вместе ходили в еврейскую школу и дружили с пятнадцати лет. Я удивился, зачем Вене понадобилось ходить в еврейскую школу, если он закончил в Киеве десятилетку. «Ты все путаешь», – перебила Гитл заплетающимся языком, и еще крепче ухватила меня за шею. Она прижалась ко мне боком, ребристым, как стиральная доска. Меня обдало ароматом французских духов «Яд», к которому примешался легкий запах псины. Гитл тяжело вздохнула и залепетала опять: «Его зовут не Ве-еня, а Се-еня. Се-еня Штольберг! Мы вместе выросли в одном Бруклине, в одном доме, в одном подъезде, в одной...» И девица, не закончив фразу, истерически расхохоталась, как будто очень удачно сострила. Я похолодел. Я понял, что произошла страшная ошибка. Дубина-швейцар перепутал фамилии. Как мог я заподозрить, что мой лучший друг за несколько лет мог превратиться в пошлого ожиревшего борова? Не мог Веня, интеллектуал и сноб, выбрать в жены ренессансную увесистую красотку без тени мысли в бархатных глазах! Я был в отчаянии.
Я отволок Гитл-Сарру на ее место за столом (она уже не могла передвигаться самостоятельно) и осторожно прислонил ее к задремавшей двоюродной бабушке жениха. Потом, стараясь не смотреть на молодых, тихонько выбрался из зала и бросился к дубоголовому швейцару. Швейцар посмотрел на меня тупым взглядом и нагло заявил, что не обязан помнить все дурацкие фамилии женихов и невест. Для него что Веня Гольдберг, что Сеня Штольберг – все едино, а если я буду возбухать, могу и в морду получить. (Он скажет, что я пьяный, и меня мигом выкинут на улицу.) Видя, что драться с ним я не собираюсь, он смягчился и посоветовал мне заглянуть в подвальный «Зеленый зал», где тоже идет свадьба.
Перед зеркальной дверью, ведущей в «Зеленый зал», я, по возможности, привел себя в порядок, стряхнув пудру цепкой Гитл-Сарры и разгладив галстук. Я мучительно придумывал оправдание, но ничего не придумал и толкнул дверь. В этот момент в ресторане опять вспыхнул свет и ярко осветил душераздирающую сцену, представшую передо мной. В зале никто моего появления не заметил, потому что все внимание сосредоточилось на молодоженах.
Мой друг Веня, набравший за последние годы как минимум сорок добавочных килограммов живого веса, с трудом склонил свою апоплексическую шею к ноге невесты. (Шелковая вышитая кипа частично прикрывала изрядную плешь на его макушке.) Он стоял на коленях и пытался зубами стянуть кружевную подвязку с чудовищной ляжки новобрачной, более всего напоминавшей окорок. Краснощекая невеста бессмысленно хихикала, задрав кружевную белую юбку значительно выше, чем требовалось по сценарию. Подружки невесты в нежно-розовых длинных платьях ритмично подпрыгивали, тряся в такт двойными подбородками. Они хлопали в ладоши и скандировали, как на стадионе: «Ве-ня! Ро-за! Ве-ня! Да-вай!» А печальный еврей в потрепанном фраке наяривал на скрипочке «Без Подола Киев невозможен». Гости нестройно подпевали.
Я бесшумно протиснулся обратно в полуоткрытую дверь и вытер пот, струившийся по щекам. Полез в карман пиджака за платком, но вместо него вытащил бумажку со стихотворным свадебным поздравлением, которое накропал, пока летел в Нью-Йорк. Некоторое время я стоял в задумчивости, перечитывая первые строчки:
Мой лучший друг решил жениться,
Ну как при этом не напиться?
В Америке, вдали отчизны
Нашел он счастье в личной жизни.
Меня передернуло. Я оглянулся, чтобы проверить, не стоит ли кто-то за моей спиной. Вокруг никого не было, только нестройные звуки музыки доносились из двух залов, смешиваясь в адскую какофонию.
На глаза мне попалось собственное перекошенное отражение. Подойдя к зеркалу вплотную, я внимательно всмотрелся в себя. Я впервые заметил, что сильно раздобрел за последние несколько лет. Воротничок белой праздничной рубашки подозрительно врезался в шею, оставляя на ней красные вмятины. Плечи обвисли. Волосы на висках резко посветлели, как будто я приглаживал их руками, выпачканными мелом. Губы перекосила хроническая брезгливая гримаса.
Я заглянул глубже в свои покрасневшие от дыма и выпивки глаза и не обнаружил в них выражения глубокого интеллекта. Только припухшие мешочки под нижними веками – следы постоянного недосыпания и регулярного посещения ресторанов и ночных баров. Когда я в последний раз был на концерте или читал серьезную книгу? Лет семь назад. Работа, жратва, выпивка, случайные встречи с женщинами, и опять работа. У меня даже собаки нет, как я мечтал в детстве, не то что жены... Я снял запотевшие от волнения очки, протер их и надел опять, бросив в зеркало последний отчаянный взгляд. Пожалуй, на расстоянии десяти шагов меня было бы трудно отличить от Вени или Сени. Не в силах вынести этого зрелища, я бросился прочь. Зачем-то сунул дубоватому швейцару пять долларов (наверное, чтоб он меня не выдал) и попросил его вызвать такси.
Через пять минут я уже катил в аэропорт Кеннеди, бессмысленно повторяя про себя: «Я скажу им, что самолет разбился, что произошла катастрофа, что у меня денег не было на билет, что я сломал ногу, что моя прабабушка скончалась в Гомеле, что я внезапно заболел СПИДом или ветрянкой...» И блестящий, как фальшивые бриллианты, Нью-Йорк заглядывал в окна машины, быстро скользившей по обледеневшему зеркальному асфальту.