АЛЕКСЕЙ ДМИТРИЕВ
НА ПОЛУСТАНКЕ
"Живу я в поселке Анрипон, что находится в 40 км от Брюсселя.
Давно уже живу, не первый год.
А раньше я жил в Рамат-Гане километрах в 20 от центра Тель-Авива.
А еще раньше я жил в Москве и летом – на даче в поселке "Заветы Ильича", что находится в 34 км от Москвы.
А какое-то время, в Москве, я жил на Речном вокзале – в 20 км от центра Москвы.
И ездил к друзьям, которые жили в поселке Московский – в 40 км от Речного вокзала (может, и меньше, но таксисты меньше, чем за червонец везти туда не хотели...)
А еще у меня когда-то была жена, которая жила в Риге, но не в самом городе, а неподалеку от Юрмалы: 34 км от центра Риги.
И потом у этой самой жены родители купили дачу – в 20 км от Юрмалы.
А потом у меня была еще одна жена, так у нее дача была тоже в "Заветах Ильича", в 34 км от Москвы. Но у ее деда была дача в "Загорянке" – 40 км от Москвы и 20 от "Заветов Ильича".
А у последней моей жены тоже была дача, но очень далеко, очень: можно считать, что в 4О км от горизонта... "
...Так я размышлял, выгуливая свою собаку.
Вообще-то, моя собака выгуливается сама по себе, а я – сам по себе: то есть, мы выгуливаемся абсолютно самостоятельно: даже поводок нас не связывает: я его держу в руке – так, на всякий случай – мало ли кто к нам прицепится?! Жандармы – покажу им поводок и объясню, что не имею при себе документов, поскольку выгуливаю собаку. Кто, гуляя с собакой, берет с собой из дома документы?!
Жандармы пожурят меня за гражданскую расслабленность и уедут на своей машине с красной полосой: спустятся с горки или поднимутся в горку? Все одно – исчезнут, растают...
Если же кто-то из бродячих собак привяжется к моей собаке, она сразу прибежит ко мне, и я возьму ее на поводок: сразу же пришлые хулиганские собаки поймут, что в случае драки им придется иметь дело со мной, они подожмут хвосты и разбегутся...
...Итак, я мирно шел по одной улице, вскоре свернул на другую, и, озабоченный сложными подсчетами – сколько км от моей подмосковной дачи в "Заветах Ильича" до моих друзей в поселке Московский, если оттуда ехать через Ригу в Тель-Авив, а потом – через Брюссель и Анрипон, в сам "Московский", предварительно, все же, заехав в "Загорянку" – даже и не заметил, как сбился с привычного маршрута.
"40 плюс 20, плюс 34, плюс 20... Ну, там еще мелочи до Тель-Авива, от Тель-Авива до Рамат-Гана, оттуда – до Брюсселя – еще какая-то ерунда – и получается... Получается... Полу..."
Тут я обнаружил, что я оступился, зачерпнул грязи из лужи и – самое неприятное – уронил в лужу мой поводок...
Наклонившись, я начал копаться рукой в грязи, и вдруг увидел себя как бы со стороны: большой, бородатый, я стою в луже и ищу... Ищу...
– Фантик конфеты "Мишка на севере" – пришел сам собой странный, но отчетливый ответ...
– Какие мишки? Какие такие фантики?
Я стоял, застыв в неудобной позе, и пытался вспомнить...
И тут – как в сказке – мимо меня пробежало горделиво несколько павлинов с распущенными хвостами.
– Схожу с ума... – подумал я.
– Уже сошел... – услышал я неутешительный ответ.
Павлины, как по приказу, посмотрели в мою сторону и начали хохотать...
Дрогнула вода в черной луже, и как стук дятла – все чаще, все сильнее стал нарастать забытый уже звук. Земля задрожала – мелко, трепетно и – будто взорвалась раздавленным гранатом: вспыхнула пронзительным паровозным гудком...
...Да-да... Точно... В моем детстве несколько лет подряд мы с ребятами на даче играли в фантики. И самыми ценным из всех был "Мишка на севере": всем очень нравилось северное сияние, которое изображено на фантике редко бывало чистым и радужным: чаще всего, заплеванным и испачканным измазанными шоколадом пальцами...
На платформе станции "Заветы Ильича" было дощатое кафе – прямо рядом с билетными кассами и залом ожидания. Это кафе взрослые почему-то называли "Шалман". Так и говорили мужички, посмеиваясь, отходя от касс:
"...Я своей сказал, что у меня электричка в 8-20, а мне и в 10-40 ехать хорошо! Так что, без шалмана мы просто не обойдемся..."
Почему, именно, шалман? Не знаю. Но тот, кто первым его так назвал, без всякого сомнения был знатоком торговых точек и человеческих сердец...
...В шалмане всегда было темно, тесно, пахло опилками и плесенью, на столах блестела навечно приклеенная к ним рыбья чешуя и кристаллическая крупная соль, оставшаяся после съеденных или размокших и недоеденных сушек...
Там, под платформой, и собирали мы фантики. Иногда, правда, собирали и "бычки" от сигарет, но это так, от мании собирательства: курить их брезговал даже сопливый Лешка Цугундер – внук одного из комбригов прославленной Буденовской конницы. (Это ополоумевший дед его так называл: "Лешка! Тебя – на цугундер, а твоих белых родителей – к стенке!"...)
Бычки собирали, чтобы потом похвастаться, кто сколько "Яв" собрал, "Столичных" или "Опала". Тут, при подсчете, и дежурная шутка шла:
– Вам "Стюардесс?"
– Нет, у меня "Опал".
Новичкам объясняли, когда нужно было смеяться. Потом они, смеясь, объясняли – в свою очередь – другим новичкам...
А фантики... Понятно, подвыпившие мужики не довольствовались только шалманным пивом, состоящим из серой пены и непонятного, полуорганического содержимого. Они пили портвейн, пили водку и закусывали все это шоколадными конфетами (иной закуски, кроме воблы и сушек в шалмане не водилось). В том числе, и – "Мишкой на севере".
Итак, они закусывали, комкали фантики вместе с фольгой, бросали их на пол, а там пропихивали в щели между половыми досками...
Вот там, под полом шалмана мы их и собирали...
Каждые 10, 20, 30 минут к платформе подходила электричка. Она издалека еще предупреждала о своем приближении поросячьим визгом. Все искатели фантиков – назовем их так – вылезали из-под платформы, хотя и не удалялись от нее слишком далеко...
Сначала это было общее правило. Но потом жажда сильных страстей захватила нас. Мы пытались выбежать из-под платформы в последний момент: тогда, когда электричка уже подходила к платформе вплотную... Платформу потрясывало, под ней дрожала земля, все чаще и громче, как стук дятла – а потом сыпались искры из-под колес ... Сыпались... Сыпались...
...Шалман находился почти в начале платформы – следовательно, электричка тормозила, но шла еще вперед добрых 50 метров, пока тяжелые ее колеса не переставали крутиться...
Не могли до добра довести наши рискованные игры: скоро высшим шиком стало и вообще не вылезать из-под платформы, а глядеть на приближающуюся электричку из неверного укрытия. Не могли эти игры до добра довести – и не довели: однажды скатился под колеса тормозящей электрички Лешка Цугундер – больше всех боявшийся этой самой нашей игры. Скатился и пропал – там, в искрах...
Потом наезжала милиция, велось следствие. Все наши плакали, закладывали друг друга, сморкались в рукава и обещали, что никогда... Никогда больше... Честно пионерское, никогда...
Вызывали и родителей, корили их, довольно преуспевающих, но занятых, нашим беспризорным детством. Объясняли про фантики. И родители обещали, что никогда... Честное партийное – никогда...
Через неделю или две после похорон того, что осталось от Лешки, всем нам родители подарили по килограмму конфет "Мишек на Севере"... Кило! Много конфет, много фантиков...
У меня были фантики, как и у Саши Зайончковского (будущего джазового музыканта), и у Славика (потом профессионального футболиста и профессионального же алкоголика...). И у всех остальных... "Мишки на Севере" перестали быть ценностью и редкостью – игра в фантики прекратилась сама собой...
...Я выпрямился – искать фантик в грязи уже не стоило: он все равно размок уже и для игры не годен. Да и какие фантики?! Игры кончились... Лешке Цугундеру было бы теперь за 40... Но не будет. Он так и остался в 34 км от Москвы, на рельсах... В искрах... И электричка не заскрипела песком, а прохрустела его костями...
Лужа, черная и дрожащая... Земля трясется в ознобе... И опять – визг электрички: радостный, восторженный, более басистый и жирный, чем в детстве... Что это? Что?
А это уже – поезд "Хайфа – Тель-Авив".
В Хайфу я ездил встречать мою маму. Встретил ее у парома: растерянную, очумевшую – и вот теперь везу на поезде, даже повел в вагон-ресторан (хоть и со своими бутербродами и питьем): хвастаюсь западной жизнью...
Ах, как все здорово – вот и мама приехала!
А поезд мчит нас бесшумно к эмигрантскому житью-бытью, полному постыдных долгов, жирных тараканов и неисполненных желаний.
...Но сам поезд – такой красивый, как в кино – что хочется встать у стойки, закурить сигарету и ни о чем таком плохом не думать...
– Ты так и не бросил курить? – спрашивает мама.
Да… Вот так и играй во всемогущего хозяина жизни...
...С поезда началась мамина жизнь в Рамат-Гане. На поезде она приехала, а похоронная служба увезла ее в морг примерно месяца через два: умерла мама... То ли от климата, то ли оттого, что должна была умереть, то ли еще от чего: тут даже и думать не хочется о причинах: какая, в принципе, разнице? Умерла мама... Умерла...
...В Хайфе у меня кузен жил – там и живет, кстати. Кому – кузен, а мне – брат, роднее родного. Так и продолжал я ездить к нему в Хайфу, долго еще после смерти мамы. Ездил почти каждые выходные. Ездил и ездил. Но только не на поезде – на автобусе... А на поезде – больше никогда...
...Брайн-ле-конт – вот название города, в котором я начал свою бельгийскую жизнь. В 34 км от Брюсселя.
Тогда еще, приехав сюда первый раз, я подумал о том, что произойди в Бельгии Великая Октябрьская революция в 1917 году, Брайн-ле-конт наверняка был бы переименован в дачный поселок "Заветы Ильича", здесь бы настроили дач для старых большевиков, снесли бы супермаркеты (продавать бы было нечего), расстреляли бы всех богатых и талантливых, оставив небогатым и бездарным вымирать самостоятельно...
По чистой случайности революции в Бельгии не произошло, а потому я и попал в Брайн-ле-конт...
Жил я не слишком далеко от вокзала, да еще и на третьем этаже (по-европейски говоря – на втором...) Год! Ровно год тянулась моя бессонница: я ждал почтальона, который разносил почту примерно в 9 часов утра.
Вечер начинался всегда одинаково: я шел в близлежащий магазин, покупал двухлитровую бутылку столового итальянского вина, разбавлял вино водой (это уже дома, разумеется) и пил так, чтобы до утра могло хватить...
Тут в ход шли не градусы, а масса: 4 литра разведенной бурды давали ощущение обильного ночного праздника, где ты можешь пить, сколько воображается, но при этом не падать под стол.
Хотя, признаюсь честно, даже при этой бурде под стол я иногда падал...
...Почтальон... Я ждал его каждое утро: он должен был принести окончательный ответ. Окончательный, то есть, могу я остаться здесь или нет.
Мои дети были заранее уже пристроены к одному человеку (он согласился их взять к себе в случае моей неудачи), жена – подготовлена к идее, что мы оставим здесь детей, а сами уедем в Париж, где и станем настоящими парижскими клошарами...
– Все приму... – говорила жена. – Только вот без душа мне будет плохо...
Я понимал, что Париж – это отсрочка. Где я возьму в клошарском Париже душ?
– Швейцария... – решил тогда про себя я. – Поедем туда, заберемся на гору и прыгнем с горы: там можно будет хоть на какое-то недолгое время почувствовать ангельскую красоту свободного падения...
С женой я поделился своими размышлениями.
– Согласна... – сказала она. – Но почему в Швейцарию? До Франции ближе, да и горы там не ниже...
– Швейцария выпускает красивые открытки... – ответил я. – Там, на открытках, горы с таким обилием снега...
– Убедил... – после недолгих раздумий сказала жена. – Швейцария – так Швейцария...
Больше мы с ней к этой теме не возвращались...
...Итак, ночью я не спал. Я слышал переклички поездов, подходящих к станции всего в 34 км от Брюсселя. Иногда я слышал крики филина.
– Это электричка? – спрашивал я.
– Это филин! – отвечала жена.
– Это филин? – спрашивал я через какое-то время.
– Нет – это электричка... – отвечала жена.
Год прошел без сна – от него, от этого года, остались только поезда и дрожанье рельсов, по которым, как мне тогда казалось, без счета бродят обеспокоенные филины...
...Я вытащил поводок из лужи – наконец-то, нашелся...
Я свистнул своей собаке – она подошла и брезгливо глянула на грязный поводок.
– Домой пора... – сказал я. – Нас, небось, там заждались...
Мы стали подниматься, подниматься, подниматься по улице...
– И кто нас туда понес? – сердился я. – Какая-то ферма, да еще с дырами и лужами... Ни один приличный человек сюда не ходит, а нас вот занесло...
...Я пришел домой, переоделся в сухое, успокоил жену – она начала уже, было, за меня волноваться. А потом я пошел к соседу.
– Ой... – сказал я. – Я сегодня ходил куда-то вниз, далеко, там лужи и ферма какая-то...
– А... – улыбнулся сосед. – Это ты был на бывшем вокзале...
– Где? – не поверил я.
– Когда-то... – начал сосед. – У нас была железная дорога и здесь, в Анрипонте, был железнодорожный вокзал.
– А на перроне было кафе?
– Было... – обрадовался сосед. – И называли его каким-то странным именем... Шале? Вроде бы, так... Да, и вокзал находился именно там, где ты был, что называешь фермой, это и есть прежнее здание вокзала. Правда, когда железную дорогу убрали, вокзал превратился в ферму – там теперь павлинов выращивают...
– Павлинов? – переспросил я.
– Деньги они приносят... – пояснил сосед... – Именно в здании бывшего вокзала и выращивают.
Все встало на свои места...
– Понял... – соврал я. – Извините за беспокойство и спасибо за ценную информацию...
…Что мне поезда? Ничего. Пустота.
И что мне эта ферма – бывший вокзал? Кроме павлинов – ничего... Да, и зачем мне эти павлины?! Незачем...
Лужа, в которой я копался, ища поводок, но находя забытые – не без труда – детали моей жизни?!
Я не поленился – прошелся еще раз до фермы – бывшего вокзала. И время замерил, по секундомеру.
Получается... – решил потом я, – что мой путь от дачи до платформы "Заветы Ильича" идентичен по времени тому же пути от моего нынешнего дома до бывшего вокзала Анрипонта. Полностью идентичен!
– И что с того? – спросил себя я.
– Ничего, – отрубил я. – Все это неважно, как случайные совпадения. Важно постараться узнать, какой путь мне пришлось бы преодолеть, если бы я решил отправиться в "Московский" с "Речного вокзала", предварительно посетив Ригу, Тель-Авив, Брюссель и самый центр Москвы...