ЛЮДМИЛА ТАЙМАСОВА
БОСАЯ
Босая, в рванине, больной божедомкой
Бреду по проселку с клюкой и котомкой.
В котомке: сухая горбушка обмана,
Последний медяк из чужого кармана,
Горсть мелких предательств, большая обида.
Обрывками сплетен та торба набита.
И в торбе: обертка благих намерений
И целый моток из предвзятых суждений,
Ремень от сумы натирает мне плечи.
В суме той: любви поминальные свечи,
Осколки от гнева, огрызки от блуда,
Тщеславных скорлупок изрядная груда.
Бреду вдоль опушки в напрасной мороке,
И камень за пазухой тянет к дороге.
За топким болотом, рекой и полями –
Там храм на пригорке блестит куполами.
Для страждущих душ утешенья обитель –
Высокая паперть, врата и Спаситель.
На ярусе звона монах в черной рясе.
Похож на убийцу, но лик его ясен.
И звон колокольный вонзается в уши:
Тем, кто опоздал, не спасти свои души.
И грянул набатом царь-колокол медный,
Но я уже здесь: «Господа, кто последний?».
Май 2006
ВЕДЬМА
Смотрю, как пылает мой мост.
Сама поднесла к перекладине спичку.
Огонь в человеческий рост.
Туда же, в костер, и от сердца отмычку,
Пергамент с заклятьем,
Чепец ворожеи,
Кольцо,
Зуб дракона,
Веревочку с шеи...
Смотрю, как просел в воду мост.
Как задыхается дымом, как бьется жар-птица,
Как пеплом летит алый хвост.
И к пеплу, в уголья рубашку из ситца,
Флакон с темным зельем,
Венок, твое имя,
И сны...
Ухожу в наготе,
Не смотрю на руины.
Сентябрь 2006
СВИДЕТЕЛЬ
Нелепый получился разговор.
О чем друг другу вдохновенно лгали?
На цыпочках подкрался рыжий вор,
И поздно уж кричать: «Любовь украли!».
Исчезла мышкой в левом рукаве,
Пока мошенник робко извинялся.
В углу скучал подвыпивший крупье,
И юный шулер честно улыбался.
Теперь продаст любовь за медный грош
Той снежно-обаятельной старухе,
Чью спину сотрясает кашля дрожь,
А букли еле держатся на ухе...
Они ушли, пропажи не хватясь.
У стойки взгромоздилось чье-то тело,
В усы сопя и мрачно матерясь.
Он пьян. А мне, к чертям, какое дело?!
Небрежно пепел с сигареты сдуть –
Развеять по ветру чужой любви останки,
Взболтать на дне души речную муть
И даром погадать прокуренной цыганке.
19 января 2007
НЕМОЕ КИНО
Ты помнишь ту луну в глухом колодце неба –
Из янтаря овальный кабошон?
А помнишь плащ страстей, похищенный у Феба, –
Блестящий шелк, глубокий капюшон?
Ты помнишь бег сквозь сон на бело-черном фоне?
Как верила она, как быстро сдался он...
Как веселился тот, на королевском троне.
Как слезы утирал мальчишка-купидон.
Как ей глаза от смерти белым завязали...
В зарубки плахи опускается топор,
Поток чернил. Короткий хохот в зале,
И над Бетховеном глумящийся тапёр.
КОРАБЛЬ НЕИСЦЕЛИМЫХ
Корабль с командой неисцелимых
Качался на волнах, соленых и синих.
Стояли на вахте от склянки до склянки
И мерзли от стужи до самой изнанки.
Потели на вантах, играли в картишки,
Курили махорку, боролись с одышкой.
Латали тельняшки, травили рассказы,
И юнге прощали смешные проказы.
Боялись чудовищ, конечно же, мнимых.
(Что взять с сумасшедших и неисцелимых?)
А цель их похода была уж видна:
Та нить, где лазурь омывает вода.
Там – край переполненной морем тарелки,
По слухам, нестрашный, пологий и мелкий,
И, если как следует свеситься вниз,
То можно увидеть отвесный карниз,
Хрустальный колпак голубой полусферы,
Усыпанный звездами сверх всякой меры,
Планеты, кита, черепаху, слона,
Атланта (плечо и немного – спина).
И плыли вперед, той мечтой одержимы,
И знали, наверно, что – неисцелимы.
ГАРСОН, КОНЬЯК!..
– Гарсон, коньяк и чашечку... любви –
Безумной, безоглядной, настоящей.
По силе чувств – ожогом на губах,
Подобно водам гейзера – кипящей.
Нет, молока не надо, только – специй.
Чтоб до истомы – аромат гвоздик.
Чтоб невозможно было оторваться,
И чтоб при расставанье в горле – крик.
И – нежную, чтобы в душе пылал,
Как в преисподней, вечно негасимый...
– Прошу прощения, такого больше нет.
У нас остался – быстрорастворимый.
– Гарсон, один коньяк!..
ГОРЬКО
Уставший месяц снял ночной дозор,
(Бессоницу не упрекну в бесстыдной лени),
И белый накрахмаленный подзор
Прикрыл зимы продрогшие колени.
Весны не будет. Все – враньё!
Седые сосны заколдованы снегами.
Опять ревнивых мыслей вороньё
Кружит над почерневшими крестами.
Под женский смех и посвист ямщика
В метели пролетела мимо тройка.
Как от пощечины, горит огнем щека:
Там, кажется, кричали слово «горько»?
ДОЖДЬ В НЬЮ-ЙОРКЕ
В лихорадочном блеске нью-йоркских витрин
Дождь шагает по лужам,
Саксофоном хрипит в водосточной трубе:
Он серьезно простужен.
В кляксах желтых такси, в пятнах черных зонтов –
Одинокий прохожий.
В парке мокрых домов мы с бездомным дождем,
Как две капли, похожи.
ПРО ДУШУ
Мелеет под челном река,
И скоро вынесет на сушу.
Господь потребовал вернуть
На время выданную душу.
Под тихий клекот кастаньет
Танцует призрак из ломбарда.
Ах, мне бы душу заложить
И посмотреть, как ляжет карта.
Ветрам распахнута душа,
А за душой – одни химеры.
– Продайте нищему тепла,
Подайте страждущему веры...