БОРИС СОХРИН
***
В тесноте внезапной и весёлой
Напрямик по юту не пройдёшь.
Парами, кружась под радиолу,
Сматываем палубу с подошв.
Кружатся причалы за плечами,
Горы угля, краны, катера,
Домики, где долго и печально
Девушки поют по вечерам.
Завтра с нами домикам расстаться,
Повернуться там на берегу.
А пока безудержные танцы
И у сходней - шумный перекур.
А за мысом в солнечном пожаре
Море плещет, плещет без конца,
И ладонью ветра, освежая,
Ласково касается лица.
Сахалин, 1952
***
С утра мы в этой спокойной воде.
В другой половине суток
Свободный от вахты идёт на спардек:
час перекура и шуток.
А в кабельтове по правому борту
После двухмесячных водных тонов
Берег в дневной суетливости порта
До странности ярок, до радости нов.
Взглядов наших не замечая,
Трудом озвучен, завихрен в труд,
В солнечной яркости необычаен,
Мир мастерских, паровозов, труб.
За мелкой водой, зелёной как плесень,
Намёки улиц, пыльных и пёстрых.
Смотрим, взволнованные, и грезим
Про увольненье на остров...
...Но в ужин – сниматься. Вспомнишь про то,
и будто нет городов и портов.
Уйдём, и дня не стояв,
Синей стремительностью бортов
В нашу синюю явь.
И снова машин утомительный гуд,
Надстройки, блестящие слепо.
И, борт огибая, уходят за ют,
Смешавшись, море и небо.
1952
Из "ЛЕСНЫХ ПРЕЛЮДОВ"
Люсе Гейно
Разве думал я
в сосновой
тишине, в глуши ветвей
повстречать тебя и снова
грезить прелестью твоей.
Вижу: зябкими плечами
прислонясь к коре ствола,
в этой просини печальной
ты глазами повела.
Ветви замерли, просели,
даже птичий шорох стих.
Грусть волос твоих осенних
вот, почти у губ моих.
Снова - годы попирая
вперекор календарю -
ты, любимая. Былая
боль моя, благодарю.
И помедли, но не ради
слов. Они ещё грустней
в этой тающей прохладе,
в пятнах света и теней.
Разреши с тобой проститься
здесь, где сыро и темно,
где вода и медуница
опьяняют как вино,
где стволы навек вкачались
в опрокинутую тишь,
где глядит в меня молчанье,
словно это ты глядишь,
где глядит в меня молчанье
и догадкой я томим,
что простясь с тобой, прощаюсь,
расстаюсь с собой самим.
Потому и грусть возникла
отголосками в тиши
из того, другого цикла,
из былой моей души,
что сквозь лес,
пустой как вечность,
отступающий, рябя,
скоро выйдет мне навстречу
трезвый мир, где нет тебя.
60-е годы
***
Как я в немыслимую стужу,
Он жадно к радуге приник,
И в том огне сжигает душу.
Он – мой прообраз, мой двойник.
И он блуждает как безумный,
Связать желая сгоряча
Её глаза – волшебный сумрак –
И быль слесарного ключа.
Он так же запросто к Валерке
Зашёл бы вечером глухим
Вдвоём сумерничать и меркнуть,
Ссужать у сумерек стихи.
Но он остался на Садовой,
Где слякоть в отсветах планет.
Но он сильней пережитого.
Но он - укор. Но он – поэт.
60-е годы
Из цикла "ОТРАДНОЕ"
***
Здесь все окрестности не ради ли
Отрадного? Оно исчезни –
они бы смысл и вид утратили,
померкли бы и не воскресли.
Здесь дышат озером колышимы
сады. И я с зарёю ранней
бегу к нему полями рыжими,
ещё плывущими в тумане.
Я узнан им, я с ним здороваюсь.
Оно набрасывает петли
на камни. И потом суровое
отшатывается и медлит.
Огромным оком затуманенным
таится в утреннем озоне.
Вздымается в белёсом мареве
всей страстью и тоской озёрной.
До слёз, до головокружения
своё могущество вдыхает
мне в лёгкие. И неужели мне
невнятна речь его глухая?
Я слышу, слышу в мерном голосе:
"Решись. Безбрежностью своею
твои я разметаю горести,
непоправимое развею.
Не трусь. Моей не бойся свежести.
Смотри, я стихнуть соизволю,
и блики света тихо светятся
на мне опавшею листвою.
Я благодушествую, прядаю
в сапфирно-голубое утро
и всем раздольем я, Отрадное,
несу тебе покой и мудрость".
Я не готов. Душа-оглядчица
ещё глядится в чьи-то души.
Оно уходит вспять и прячется,
полой тумана запахнувшись,
и катится в просторах гибельных.
Но знаю: холодно и гордо
из той сумятицы и кипени
взлетит однажды голос горна.
Стою над ним: берёзы строятся
в меланхоличной кантилене.
Я, озеро, берёзы – троицей
таинственного единенья.
Сентябрь 1962
***
За шестидесятыми лица другие,
другие стремленья, растаяв как пена,
забылись. Но память мою не покинет
та девочка Лена.
Сегодня ты, может быть, светская дама,
мне придан пожизненно статус плебея.
А помнишь - от их суесловья и гама
не наши ли души бежали, робея?
То время казённое лгало не раз нам,
лукавило льстиво, язвило как жало.
Но всё в твоём девичьем лике прекрасном
его отрицало.
А ныне, хлебнувшая общей юдоли,
душа не воспрянет, не взглянет смелее,
не станет светлей, бескорыстней, бездонней,
скорей обмелеет.
О. если бы ей от вседневной мороки,
от этих привычных тщеты и занудства
отречься
и через земные пороги
к твоей, понимавшей, как прежде рвануться.
70-е годы