ДАВИД ШРАЕР-ПЕТРОВ
НЕКОТОРАЯ СТЕПЕНЬ ТОСКИ ПО МЕССИИ
ПЛЯСКИ ХАСИДОВ
Даже хасиды, когда они пляшут,
плачут, напившись веселого спирта,
брызжут огнями кривляний и слов.
я вырываюсь из тяжких снов:
где ты? спаси! дай мне ветку мирта,
чтобы отбиться от мерзких козлов.
где? по каким окрестным дорожкам
вселенной ты бродишь,
в мой сон не приходишь,
не прогоняешь убийц?
я по товариществу тоскую.
нам бы начать дружбу мужскую.
ты отвечаешь: влюбись!
ЛЕПЕТ БОГОВ
Что он лепечет, лопочет, бормочет,
не может внятно произнести
имя, которое пьет из горсти.
почерк корявый речи слюнявой
как бы не прочитать!
как бы пройти стороной, притвориться:
чучело это?
заморская птица?
или нечистый тать?
господи, как бы мне промахнуться!
весь океан для тебя ухоблюдце,
негде фелюге рыбацкой пристать.
НЕКОТОРАЯ СТЕПЕНЬ ТОСКИ ПО МЕССИИ
Некоторая степень тоски по мессии
дополняется суетой сует.
кувшины не могут стоять пустыми:
винцо подавай на обед!
не за тем древние глину месили,
чтобы ты, передернув плечами,
сказала: нет!
я предполагаю причину печали
в том, что мессии потерян след.
он пришел и ушел,
у каждого свой,
покачал плечами,
покрутил головой:
«я здесь незванный, чужой».
ну, подумай сама: в желтый день у залива,
в синий солнечный день,
в зеленый мохнатый день балтийской сосны,
он пришел и прошел мимо
нас,
оставляя следы-челноки,
почему я сказал: он пришел и прошел мимо
нас?
он пронес
посох свой над твоим золото-сине-зеленым телом,
он прошаркал над моим перезрелым.
о, конечно, возможно вполне,
что на остроносой волне
он уплыл навсегда.
твой мессия.
мой мессия.
у каждого свой.
я у тебя
твой.
Я – ТВОЙ ЕВРЕЙ
Когда замерзну окончательно,
прильну к тебе: ну, отогрей,
забудь шагов моих зайчатину.
я – твой еврей.
а это значит, мне обещано
грешить и трусить за людей.
приду к тебе: о, моя женщина,
я – твой еврей.
в тебе загублено достаточно
навязанных судьбой страстей.
освободись от правды карточной
я – твой еврей.
я осознал: в тебе заложена
надежда вековых корней.
страшусь в себе мессии ложного.
я – твой еврей.
ЗАКАТ
Три пальмы качаются на закате,
который розов и синь,
как фламинго в гостях у дельфина.
ты меня кинь,
как бутылку, в море эгейское.
там, где афины возносят акрополь,
ты увидишь, кроме бутылки зеленой,
розового фламинго
и голубого дельфина –
розово-синий закат,
где три пальмы
перебирает пальцами ветер,
как три лиры.
продолжай свое путешествие,
не отталкивай меня веслом
неудовольствия!
дело в том,
что я пытаюсь родить аксиому:
пока одна душа (твоя)
притягивается другой (моей),
мировой океан не способен
к убийству.
ЕСЛИ
Если откашливаться изо всех сил
можно выкашлять душу.
тело выйдет на сушу,
отряхнется, как вымокшая собака,
и побежит обследовать необитаемый остров.
тело будет пересекать необитаемый остров,
который станет еще более необитаемым,
потому что выкашлянная душа
останется высыхать в прибрежном песке,
как желтая медуза.
скажем: как желтая мезуза,
прибитая к берегу.
поскорее, поскорее скинь монашеские вериги,
скрученные из узловатых коричневых водорослей.
поскорее, поскорее превратись в афродиту, лилит, еву,
айседору, шехерезаду, мою незабвенную маму.
поскорее, поскорее выжми себя из себя, излей, отворись
прямо на медузу
моей души,
прикоснись лучиком крови, урины,
слизи к священной мезузе –
знаку моего бессмертия.
видишь – она шевелится?
слышишь – она лает?
чувствуешь – она лижет?
жалеешь – она скулит?
радуешься – она переползает
в тело бездушной собаки?
рваной гиены?
высохшей тоски по дому?
оседлай меня,
стань европой,
мы – дома
мы – ашкенази.
БИБЛЕЙСКИЕ СЮЖЕТЫ
Итальянским художникам было легко
рисовать мадонну с младенцем:
триста тысяч первых христиан перенесли
еврейские гены в италию из палестины.
сколько моделей переселилось!
в кривых переулках флоренции
шли навстречу старики
в коричневых мешкообразных пиджаках,
в хурритских кепках,
в носатых лицах
и с печальными глазами цвета корицы.
я не знал итальянского,
если забыть о дежурных словечках:
ciao! buongiorno! buona notte!
был полдень, вполне голубой над крышами,
которые сходились трапецией наверху,
не пуская итальянское солнце,
создавая эффект молельного дома.
один из стариков замешкался,
начал вглядываться в мое лицо,
засовывать в мешки подглазий мою одежду
и там изучать, как старьевщик.
он узнал во мне мессию?
мне поручено вывести его из полутемного переулка?
мне поручено погрузить его на корабль?
мне поручено вывезти его в палестину?
он столько веков тосковал по мне, молясь в церкви.
СЕСТРЫ
Американки-девочки,
одна милей другой,
хохочут надо мной.
одна –
отставленной кокетливо ногой,
другая –
щекой и верхней губой.
я русский юноша
чуть старше двадцати,
пытаюсь на них произвести
впечатление
бонвивана,
эрудита,
светского льва
чтением
рильке
в оригинале.
я русский юноша.
мне нравятся:
их смех,
их ноги,
бедра,
груди,
губы.
ВЕРНУТЬСЯ В СОРРЕНТО
Миле
Ты хочешь вернуться в сорренто,
в сорренто,
где каждая крыша
бездельем согрета,
где бирюзовое лето?
но песенка спета,
и сладкий мотивчик
несется вдоль моря,
как автомобильчик.
и нету
у скорости–страсти
запрета.
помилуй!
ведь скорость – корысть
гордеца.
не плачь и не прячь
золотого лица.
ты плачешь,
а слезы текут на затылке
вином собираясь в болтухи-бутылки.
ты вся – виноградной лозы
двойник,
я любви твоей вечный должник,
твой денник.
склонись, перекинься,
лозой опоясай.
дождемся мы звездного пляса.
тебе, перекинутой за спину,
место найду,
с русалками в петергофском пруду,
где леший строгает дуду.
но как же сорренто и красный фиатик?
из черни тирренского в синь адриатик?
но как же два розовых полукрыла,
которыми ночь расцвела?
да, это альбом с фотоснимками жизни в италии:
амуры летали,
лемуры скакали.
и эти детали
так много сказали,
что твой чемодан на московском вокзале
уплыл за моим на фелюге в сорренто,
где вечное лето
любовью согрето,
где нет от желанья и страха
секрета.
ужель наша песенка спета?
ЗЕЛЕНЫЕ ПОРУЧНИ МОСТА
Зеленые поручни моста
над захламленной речкой.
заброшенные места,
забытые словечки.
и леший, не менее зелен, чем мост,
пророчит норд-ост.
мессия фольклора,
пророк сенокосной поры,
зачем поволок ты русалку?
ей не до лешебной игры.
она захотела людскую любовь испытать:
влюбляться, страдать, ревновать
и дочек – русалорусочек рожать.
ей косы из водорослей обрыдли,
ей хвост ненавистен – попробуй его растопырь!
весной женихаться прикатят:
лешак, водяной да упырь.
катись же ты, леший,
бессменный жених,
ко мне гармонист голосистый приник.
я видела, леший, мой вещий сон,
я слышала, леший, мой девичий стон.
А МОЖЕТ БЫТЬ?
А может быть, в птичьих глазах,
привыкших смотреть с высоты,
мы выглядим по-другому?
поставь статуэтку венеры
а рядом воткни карандаш.
с балкона увидишь кругляш
и пуговку:
я и ты.
каким же почтеньем почтят?
каким же прозреньем прочтут?
каким же презреньем пронзят?
каким же призреньем простят?
а если и прилетят – нечаянно заклюют.
ну как же с такой высоты?
тогда вся концепция – бред!
и ложь – венки и цветы,
и нож – лотерейный билет.
не надо (кому?) наблюдать
за мной и тобой с высоты.
не надо (кому?) прилетать
туда, где поверила ты,
что он,
иль она,
иль оно
в нас загодя воплощено.
пока мы с тобою одно -
кувшин, черпак и вино.
НОВОГОДНЕЕ
Мы с тобой родили сына
в давнем городе, в хлеву.
сеном хрупала скотина
и звезда зажглась во лбу.
три служаки появились:
шамес, кантор и раввин,
Божьим именем божились:
будет Божьим светом сын!
он укажет вам дорогу
за моря и за леса.
привыкайте понемногу
верить в чудеса.
город, хлев, друзей, скотину
кинув,
мы с тобой
побрели вдогонку сыну
с голубой звездой.
с той поры
бредем в пустыне,
ноги в синяках.
я взываю: где мы, сыне?
небо в облаках.
Я УЖЕ НИЧЕГО НЕ ХОЧУ
Я уже ничего не хочу,
никуда не лечу.
взятки собраны.
я обратную подать плачу.
а, бывало, казалось: мне все по плечу:
я подковой сгибал убегающий поезд,
я ловил уносящий любимую лайнер.
время тиши пришло, теперь успокоюсь.
время выть на луну и на тень свою лаять.
мне уже ничего от пророчеств не надо,
осыпайте звездную пыль, гороскопы.
помню черное море и кисть винограда,
и большой теплоход, уходивший в европу.
о, тогда мы мечтали, и звезды мерцали,
и вода закипала у стенок причала,
ты губами дрожащими отрывала
виноградины–слезы и слезы глотала.
о, тогда мы мечтали, чтоб звезды мерцали
нам с тобой на далеком, как звезды, причале.
В РЕСТОРАНЧИКЕ НАД ОКЕАНОМ
Я сидел у окна в переполненном зале.
Где-то пели смычки о любви.
А. Блок «В ресторане».
В ресторанчике летнем играла веселая музыка.
мы сидели вдвоем далеко от оркестра
около аквариума–окна.
на песке между темной водой и окном
бугрились снопы океанского мусора,
ковырялась в растениях влажных бессонная чайка одна.
я тебя пригласил подхватить
разухабистый танец с фигурами,
рисованьем которых был зал до того увлечен,
что почти не заметил, как чайка,
пройдясь над растеньями бурыми,
обнажила корзинку с младенцем,
которому снился египетский сон.
зал не видел, оркестр наяривал польку,
зал не видел корзинку
или что-то похожее, впрочем, не о музыке речь,
или что-то похожее
на корзинку с младенцем настолько…
ты рванулась из зала, о только б мессию сберечь.
но пока пробегала по улиткообразным ступеням,
вышибая подносы,
сбивая стаканы, взрывая бутылок толпу,
негодяйка–судьба взыскала давнишнюю пеню,
белопенной волной на песке обозначив тропу.
ни корзинки (это с хлебом корзинка!),
ни младенца египетского
(это чайка копошилась в океанском дерьме!)
ты вернулась за столик.
тебе не в новинку!
посмеяться над собственной шуткой
(оказаться в домашней тюрьме).
да какая корзинка!
ты прав: это чайка, и волны прибоя.
да какой там прибрежный песок!
это улицы провинциальной асфальт!
да какая там Книга!
да какой там младенец египетский!
это наши скитанья с тобою
по житейской пустыне, где пророчества – чистая фальшь.
31 декабря 2005
ПУТЕШЕСТВИЕ СО СЛОНОМ
Если забраться под брюхо слона,
получится храм-шатер.
можно отправиться хоть куда,
без компаса и без шор.
а спина будет крышей,
а подбрюшье надежной нишей.
можно храм походный вообразить;
с четырех сторон амулеты–мезузы повесить,
семисвечник на крыше слона водрузить.
прежде, чем отправиться, надо решить – куда?
прежде, чем решить – куда?
надо определиться: где мы?
оказывается: мы везде.
слон трубит в свой пожарный шофар:
оставаться на месте – наша судьба.
катится по биллиардному полю желтый еврейский шар,
везде нас сопровождает молитва, гульба и пальба.
КОЛДУНЬЯ
Посреди эстонских лесов,
болот и вересковых кустов
был когда-то заброшенный пруд.
или зарубки памяти врут?
здесь жила-поживала
колдунья в дупле.
над прудом летала
на черной метле,
как пчела
на черной игле.
мы узнали колдунью в глухие года,
из которых, казалось, не выбредем никогда.
подавала колдунья
зеленую руку
и приводила к дуплу
дуба иль вяза.
мы поверили сразу,
что это окно в заоблачный мир,
где наши жалобы будут услышаны,
как жалобы, засунутые в щели между камнями
в стене плача.
время летит, жалобы пряча.
время летит, жизнями плача.
время летит, любовью дурача,
время летит, доверие трача.
время, разменянное на пустяки.
капли меда, как медные пятаки,
сладко заглатывать дуплами рта.
вся эта бедная суета
верой в чудесное называлась.
ничего, ничего не осталось
от плотины, пчелы, дупла и колдуньи.
вот ниагара, вот струи–падуньи.
черные белки
вместо огнистых.
значит, колдунья, сквозь дырку дупла
в мир двойниковый нас провела.
МУЗЫКА НЕБЕС
Piano concerto #23
исполнялся в день рождения моцарта.
ну, пожалуйста, не смотри
на меня печально.
бемолькой мечется
нота-слезинка,
и праздник – был да сплыл.
эй, дирижер, оборви движение
неземной музыки грусть и пыл,
ангельское пение.
это ль не знак, посланный к нам
две сотни лет с небольшим из вены,
чтобы возрадовался зряк и злак
и оскандалилась измена?
ну же не плачь, моя жена,
моя возлюбленная единоверная.
это январская ночь пьяна
тем, что звезда полыхает северная.
ей подпевают: лесов клавесин,
рояли полей и струны волокон,
которыми я привязан один
к единственным пенящимся любимым локонам.
правильно сделал моцарт, смешав
радость небесную с вечной печалью.
станет еще драгоценней сплав
нотки–тоски с бесконечной далью.
1/28–29/06
МАНЕРНЫЕ ДЕРЕВЬЯ
Деревья в лес
идут спиной,
как будто смоляной
глазок
пролез,
а был под шкурою-корой
до этого запрятан.
или глаза-опята
хотят поговорить со мной.
деревья говорят листвой.
мне кажется, закон глухой
на этом побережье принят:
услышат и молчат,
глядят из дома-башни.
деревья говорят зарей,
горят зарей,
почти вчерашней.
УЛИЧНЫЙ ГУЛЯКА
Принц кружит по улицам спящих фив.
он бросил доступных дворцовых фиф
евнухам на присмотр.
он знает, что нынешней ночью знак
на косяках еврейских лачуг
поставит отряд фараонских писак –
красный кровавый круг.
в одном из домишек мальчик рожден,
мессией быть наречен.
благостной матери чуя стон,
беснуется фараон.
что делать принцу–гуляке с собой?
как распорядиться судьбой?
забыть на вечер
дымный «балчуг»,
где ждет свежайший сычуг?
гуляка пешит за кругом круг
в дебрях еврейских лачуг.
желтые звезды срывает с дверей
гуляка царских кровей;
топот сапог торопит: «скорей!»
осточертел фараону чертог.
сладок топот сапог.
наследный принц, гуляка, едок
слышит, как молвит Б–г:
видишь, звезда горит на двери?
младенца у матери забери,
в корзинку смоленую положи,
рок отведет ножи.
корзинка качается на волне.
нил успокоен вполне.
ГОЛОС