ГЕОРГИЙ САДХИН
***
Молча сотру рукавом годы со лба глядящие,
лезут, как на рожон, даже под капюшон.
Жирным карандашом трону усы настоящие –
сам себе – не смешон.
И побреду искать улицу пению сольному.
Солью плеснет в глаза полночь, как кирза.
Что не пошел в отца, выскажет сна недостойному,
перечитав с аза,
– Крестит ли от вражды, нехристей в Кондопоге,
новый полярный день или полярная ночь?
Кругом полярным свяжешь ли руки-ноги,
кривде, несущей за голенищем нож...
***
Не суди потому, что «проспал» судья.
Игроки наблюдали цветение вишен.
А судья, свой кленовый рожок продудя,
от досады свалился с колодезной крыши.
Золотились плоды над штрафною чертой.
И рассветам мы предпочитали закаты.
Их третейский судья отделял запятой
и предписывал встречи и новые даты.
От молочных истоков плывут золотые шары.
И миндальную косточку в них не заменишь.
И судья не велел выходить из игры.
От ворот поворот – кому хлеба и зрелищ.
Александру Казанцеву
1
Лицом побеждая высокий прибой,
косое крыло укротив под собой,
верхом, в ожиданье начала,
искать зарождение вала.
И, предштормовой широтой озарен,
дразнить океан полыханьем знамен
найдя превосходную степень –
волне наступая на гребень.
И, пренебрегая крушеньем стены,
промчаться изогнутым фронтом волны,
оставив восторженной дали
соленых разводов спирали.
2
Мы уходим туда, откуда пришли.
За любовью уходим,
если сердце любовью сожгли,
а любви не находим.
В белоснежной одежде приветит земля,
как невеста в купели.
Это выпадет снег, отпоют тополя
иль цветенье в апреле...
ЗАКАТ
3
Драконового дерева еще сочится кровь,
и солнце обрело ущербность полукруга,
подобие свое роняющего в ров.
И у меня совсем не стало друга.
Картины полдня сняты со стены,
короткие лучи погашены в чулане,
где кисти и бинты случайно сожжены,
и нечем врачевать пейзаж в оконной ране.
***
С какой ноги ступить на циферблат?
Чтоб вдребезги рассыпались созвездья,
когда, сияя скатертью, асфальт
еще уводит спящих от предвестья
за плату, оставляя без тоски
из рисинок построенную дачу,
где души – как ночные мотыльки,
обиды – как седые Аппалачи,
и молния на платье за спиной
не пребывает символом терпенья,
здесь каменные глыбы надо мной,
и папоротник растопырил перья.
***
C учебником гребли познай магнетизм
и преодолей полюса,
покамест под парусом лестницы вниз
стальные плывут голоса.
И, что ни умом, ни разорванным сном,
в пруду, будто чистый пятак.
Колеблется, словно на плечиках, дом,
и круглый глядится дурак.
И только душист австралийский шираз
и друг отправляется вплавь,
шутя угодивший тебе между глаз,
– чудак, all you need is love!
***
Она – такая. Он – такой. Они – такие.
И дом с квадратной головой в твоей квартире,
такой, как ты, и как она,
как все мы вместе,
как капитальная стена –
стучи, хоть тресни.
***
Не улетай, вернее,
воду не проливай.
Ходит над Пиренеями
от кольцевой трамвай.
И мастерит перила
Кеплер у пирамид.
С азбукой от Кирилла
сходят порой с орбит.
И торопят нелепо
прошлое пред собой.
Дома, упавшим с неба,
всё – вниз головой.
***
Припаркован «мерседес» под окном.
Нацарапано «СС» гвоздем.
И водитель не нацист, а нарцисс.
Распустился в Филадельфии Норд-ист*.
Подвезешь отца, а хрыч из-за плеч –
пропесочит нас за русскую речь.
– Здесь на саус повернем, там – на ист.
Вспыхнет спичкой меж дерев слаломист –
солнце. Мчится, чтоб прижечь воробью
хвост, иначе он исчезнет из вью.
И от шума у обочин колес,
ходит пумой то ли кот, то ли пес.
Следом коп а с ним селлфон остряка,
– Пес у роз, как роза, без поводка.
Править правила для нас не пустяк,
только собственных мы знаем собак.
Рейнджер парка от растраченных сил
у заправки, как нерусский, спросил,
попадая без свистка в перелет,
Розенбаум ли в машине поет,
с интернета ли, беспечный, скачал.
– Городницкий, – наш нарцисс отвечал.
----------------
* Норд-ист – северо-восточная часть Филадельфии,
где предпочитают селиться иммигранты из стран бывшего Советского Союза.
***
Идет без проволочек
и тает ночь, пока
уложены под копчик
подушек облака.
Пока в тисках могучих,
каленых добела,
в одном белье от Гуччи,
небесные тела,
пока со страшным креном
переместится ртуть
к неведанным Вселенным,
где творчество без пут,
где муза заморочит
кубиста в уголке,
пока уходит летчик
и двери на замке.
Покамест он в тумане,
как Нестеров в петле,
художником по ткани
стань меткой на белье.
В пространствах беспредельных
горят материки.
Исподнее в котельных
сожгут истопники.
Не спи, не спи, работай,
не прерывай труда.
Заколка с позолотой –
рифмуй – порнозвезда.
Не спи, не спи, художник,
не поддавайся сну.
Заложник стройных ножек
у нежности в плену.
***
Ночь. Гляжу в окошко.
На коробке с пивом
ковыряет крошка
в носике сопливом.
Я – неандерталец,
ты – такой красавец!
– Эй, американец,
обломаешь палец!
И душа лягушкой
корчит мою рожу.
А пустою кружкой
я в нее доброшу!
**
Пусть любят другие,
души в нас не чают.
Пускай в гамаке
под пальмой качают,
и халу пекут,
и приносят халаты,
«...а мы уезжаем до дому, до хаты»,
на бис нам спивають.
И кончится век,
в доме,
который построил Джек.