ЯН ПРОБШТЕЙН

ЯН ПРОБШТЕЙН

АБЕРРАЦИЯ ЗРЕНИЯ

Вот она, аберрация зрения:

дальнорукость и близозоркость –

то ли это признак старения,

то ли мира сего иллюзорность?

В вертограде его виртуальном

мы в единстве живем ирреальном

и блуждаем по малой вселенной,

но вернувшись на землю, мгновенно

обживаем людское обличье,

принимая вражду и различье,

все забыв, никого не простив.

А вблизи очертанья разбухли,

вырастают предметы и буквы,

наподобье развесистой клюквы,

и газетный назойлив курсив.

Жизнь, как пуля – навылет, насквозь:

Разглядеть бы – не то, чтоб угнаться.

Мирозданья колеблется ось:

Правдолюбцы и святотатцы,

Душелюбы, спасители наций

Расшатали её вкривь и вкось –

Всех почтим занесением в святцы.

Ну а те, кому довелось

мир нести на хребте и шататься,

кто все вынес и умер героем

или все-таки сгинул по-свински,

хоть не взяли ни штык и ни пуля

подо Ржевом, под Грозным, в Кабуле,

кто метался встревоженным роем

в Хиросиме, в Перемышле, в Минске,

и осталась лишь память о них,

иль, вернее, в область абстракций

занесли их в век аберраций

всех в реестр статистических данных

сих статистов истории странных –

павших, падших, отпавших, живых,

а за ними сгинул и век.

И стоит на распутье столетий

новый век среди старых людей,

проживающих не без затей

на затейливой этой планете.

2001

* * *

Наше былое быльём поросло,

история наша всегда с географией –

сиамские сёстры, их ремесло –

просеивать факты и биографии

сквозь мелкое сито событий и лет,

чтобы явить бытие из события

или иное сделать открытие:

сущее, соки из тела сосущее,

жизнь – мелкий ситчик и в клеточку свет.

Это открытие мы проморгали:

время съедает нас и себя,

не потому ли в немотной печали,

словно прощаясь с песней убитою,

мы наблюдаем, в руках теребя

связку ключей от жилища забытого,

книжку слепую, газеты клок,

как расставаясь с земною орбитою

час за часом уходит в песок?

Зреет на грядках наше грядущее,

чтобы явить парниковый эффект –

это столетие, с нами растущее,

это пространство, на вид вездесущее,

вечность смахнёт, как ресничку с век.

2005

НАД БЕЗДНОЙ

Когда перестаёт сознанье

быть частью климата, погоды,

как хорошо не замечать

вещественность существованья

существ, подобных нам, и годы,

томящиеся в конторах,

течение глухих часов,

счетов и дел шуршащий ворох –

меч на мечту перековать,

обязанностей сбить засов,

необходимости печать

сорвать, оставив только блажь

и роскошь на невсякий случай –

за них последнее отдашь,

когда встаёт рассвет колючий

и память, обращаясь вспять,

звучит мотивом лет отпетых,

и только в горестных заметах

ещё пытаешься понять

загадочную прозу жизни:

страницы шелестят, финал

ещё как будто недописан,

а может, проще – просо жизни

просыпалось, а ты склевал

и не увидел тайный смысл?

Необходимостью насыщен,

как чечевичною похлёбкой,

забыв родное пепелище,

бредёшь усталою походкой

в полунору, полужилище

и продираешься сквозь чащи

дремучего существованья,

а мимо мчится мир звенящий

и слышны клики ликованья,

где баксолаврами венчают

ещё одну звезду бейсбола,

футбола или рок-н-ролла –

все по заслугам получают

в эпоху зрелищ и поп-арта,

поставленную на попа,

а ты от них отстал со старта –

не так поставлена стопа,

и лишь тревогами увенчан:

тебе и крышу крыть-то нечем

и в огороде лебеда…

А сколько съели чечевицы

прославленные очевидцы,

которые видали виды

от Хиросимы до Тавриды

и всё наврали как всегда?

Но большинство сильно молчаньем,

за что его и привечаем,

зато народ велик и вечен,

страданьями увековечен,

ему и горе не беда –

отделается прибауткой,

мол, Бог не выдаст, хряк не съест,

и с разухабистостью жуткой

убьёт или пропьёт свой крест;

Бог выдавал и свиньи жрали,

его клянут, ему клянутся,

и гнут в дугу, а он готов

хоть в три погибели согнуться

и бессловесно погибать,

но вдруг сорваться, как пружина,

и с хрустом разгибая спину,

всё без разбору сокрушать,

спасать Россию, бить жидов

и всяких прочих инородцев,

а также бывших венценосцев,

но лишь избавится от рабства,

кого-то вновь зовёт на царство:

умом Россию не понять,

у ней особенная стать.

Так и теперь – устав от трутней,

от революций и от будней,

от завиральных заверений,

разуверений, разуваний,

от хрени новых завихрений,

подзуживающих взываний,

зовёт проверенную власть,

чтоб словом ей служить и делом

и положить предел распаду,

всем переделам, беспределам –

чтоб навели порядок в мире,

а также в доме и в квартире,

всё поделили без утайки

и дали всем по равной пайке,

уж лучше все равно бесправны,

чем даже, право, Богоравны,

а главное – чтоб разделили

ответственности бремя или

свободу как-то облегчили,

иначе лучше лечь на бок

и ждать, когда придёт Бобок.

Свобода – пуще наказания:

вновь о защитниках отечества

слагают оды и баллады:

нет, извращенцы не излечатся,

петь соловьиные рулады

изверившимся изуверам,

и заливаться зинзивером –

единственное их призвание.

Пора восстановить порядок,

и неудачник озадаченный

и незадачливый счастливчик,

подняв глаза свои незрячие,

увидят небо в мелкий ситчик,

изрешечённый мелким градом

демократических снарядов,

и занавес – такой железный

под голубыми небесами,

и – Достоевского над бездной.

1996

***

Который век и год, и день, и час,

неутолённый зрак по миру шарит:

не новизна – уловки постоянства,

тождественность зеркальных полушарий,

магнитом обессиленный компас,

эвклидов сглаз, прострация пространства,

конечность сферы утомляет глаз,

и остаётся лишь следить за теми,

кто вброд и вплавь одолевают время.

2000

* * *

Нет, мы ещё не отжили, но до чего же дожили,

такие были пушистые, белые да пригожие,

а нынче слегка общипаны, малость пообтрепались,

деньки наши, видно, сосчитаны,

уж больно много трепались,

а ведь так манила работа, казалось, назрел прорыв,

оказалось, напала икота да просто созрел нарыв,

а тот, кто сулил необщим лица поразить выраженьем,

кривым оказался да тощим

и своим поразил вырожденьем.

Мы на веку повидали немало новшеств и старшеств,

свободу и ваучеры дали,

макдональдс и милость к падшим –

не за понюх, но во имя нации да федерации,

народ, как всегда, иже с ними –

безмолвствует он в прострации.

1 дек 2000, Mосква

* * *

Это ты, это он, это мы, это я — имярек,

вроде как-то живём, только в толк не возьмём, человек.

Вот и прожита жизнь, только поле никак не пройти,

то ль неверно сравненье, то ли не было вовсе пути,

то ли поле чудес предо мной, то ли минное поле,

то ли силой нечистой оно заколдовано что ли.

Я стою на распутье, не зная, податься куда мне –

век прошелся, как смерч, не оставил и камня на камне,

гениальный сей век, но хотя, несомненно, дебильный,

да и сказочный камень уж больно похож на могильный.

Время массовых чисток и бойнь. Мор двуногих. Метель.

Копошенье людей. Мельтешенье идей. Карусель.

Век запутался в путах высоких идей и словес.

Надвигается новый на нас, точно Бирнамский лес.

Созывают на вече, но там, как всегда, говорильня,

выбирают гонца и посла – наш посыльный и ссыльный,

он отправиться должен в заморские дальние страны

добывать из огня для царя и народа каштаны.

Заключат в благодарность героя в стальные объятья

и наденут на радостях тут же дубовое платье.

Се – история наша и наших болезней клубок:

это сказка. Трагедия. Фарс. Водевиль. И – лубок.

Имярек на распутье. За веком проносится век.

Навека перед сказочным камнем застыл имярек.

2000 Mосква

* * *

Вот лежит он, огромный, с разбросанными руками,

Потрудившись на славу во имя родных и отечества,

Сном забылся, забыт под чернеющими небесами,

Он лежит, и уже коченеть начинают конечности,

То ли спит он с раскрытыми в небо глазами,

То ли глядя на звезды, он задумался крепко о вечности.

Выдь на Волгу, на Дон –

то ли стон, то ли звон раздается отнюдь не малиновый,

На Печору, на Обь, на Неву, Енисей, на Оку, –

Вот лежит он, герой,

почти как живой, но резиновый,

Он бы встал, да мешает

эта дырочка в правом боку.

2000 Mосква

* * *

Шахтер в забое,

Певец в запое,

гонец в загоне,

а вор в законе.

2000 Mосква

* * *

Идёшь изветливой судьбой

по вехам и заветам века,

а ветошь века и наветы

сгорели на костре времён.

Не поприще, а пепелище

ты попираешь – след пожара,

пожарище его страстей,

где остывая, жар томится

и тёплый пепел покрывает

дымящееся поле боя –

побоище его надежд.

1994, 2004

* * *

Не ставьте памятников равенству,

свободе, братству и так далее –

поставьте памятник беспамятству

и бесконечности страдания.

Не ставьте памятник раскаянию,

не то придётся вспомнить Каина.

Казалось бы, ну что нам Дания —

ведь не Париж? Ну, принц. Окраина!

Несовременней, бесполезней

придумать трудно – право, узкий

на вещи взгляд, сродни болезни –

пикантнее недуг французский.

Не ставьте памятника вере,

не то придётся вспомнить Лютера,

костры и Торквемаду лютого,

и грешников, горящих в сере,

и всех, кто верует неистово

иль истово, пророкам внемля,

кто жизнь на вере с места чистого

построит, уничтожив землю.

Острее чувствуется вера,

свободы виден смысл глубинный,

когда глазами Робеспьера

узришь их перед гильотиной.

Не ставьте памятник смирению,

не то окажется гордыней,

поставьте памятник забвению,

иначе об Отце и Сыне

придется вспоминать не в храме,

в котором даже на Страстную,

склонясь умильными главами,

всё ж поминаете их всуе,

а помолившись, вновь процентами,

мечту о вечности лелея,

займётесь, чтобы монументами

жизнь увенчалась в мавзолее.

Не ставьте памятника вечности,

свободе с факельной рукою,

честнее бык – как символ вещности,

а лучше – памятник покою.

2006, Нью-Йорк