ЛЮДМИЛА НЕКРАСОВСКАЯ

РУССКИЙ ЦИКЛ

                                Киеву

Туда, где Днепр тяжелою волной

Границы раздвигал береговые,

И напоенные его водой

Врастали в небо сосны голубые,

Где косно натирали облака

Висевшую большой монетой медной

Луну, и где прелепотно река

Крутых холмов украшена обедной,

Где помыслы чисты и высоки,

И сила порождается землею,

Туда пришел, гласит легенда, Кий,

Двух братьев и сестру ведя с собою.

Зело красна девица и умна,

И не напрасно скальд про Лыбедь бает.

Да расхворалась, бедная, она,

И огневица все не отпускает.

Простер десницу Кий – привычный знак,

Чтоб спешиться и высушить поняву.

Здесь край особый, убедится всяк:

И ловище, и трапеза на славу.

«Камо грядеши, Лыбедь?» - «Я – к Днепру.

Опаки мнится: стоит окунуться –

Перун мороки заберет к утру,

И на ланиты сможет лал вернуться».

Поверил Кий и город заложил,

Найти родней какого не берусь я.

И только время добавляет сил

Земле, что с нежностью зовется Русью.

-------------------------------

Словарь древних слов: косно – медленно, прелепотно – красиво, обедна – ожерелье, скальд – сказитель, бард, понява – род грубой льняной одежды, ловище – охота, опаки мнится – снова кажется, лал - рубин, красный яхонт

ВЕНЧАНИЕ РУСИ

Была напуганно-убога

Она в те юные года,

Когда насильно с верой в Бога

Ее венчали навсегда.

А византийское наследство

Судьбу опутало, как нить.

И про языческое детство

Теперь придется позабыть.

Идя от отчего порога,

Она вносила в новый дом

То дорогое, что немного

Напоминало о былом.

Но, примирясь с тоскою, вскоре

Благие множила дела.

И вот от моря и до моря

Навзрыд поют колокола.

И перед будущим в ответе

На эпохальном рубеже

Передавала веру детям,

Чтоб ощущали мир в душе.

А защемит под сердцем где-то,

И в ночь Купальскую опять

Она уходит до рассвета

Цвет папоротника искать

Туда, где густотой отрадна

Архаика исконных слов.

А храмы светятся нарядно

Венчальным златом куполов…

МАТЬ И СЫН

МАТЬ

А за окошком черным зверем

Металась раненая ночь.

Княгиня обходила терем

И отгоняла думы прочь.

Потом прислушалась немного,

Внимая сонным голосам,

Но постоянная тревога

Ее тянула к образам.

«Недавнее – тягарь на вые,

А будущность – не по плечу.

В который раз тебе, Мария,

Свечой икону золочу.

Древлянам Игоря отмстила,

Но не утешилась, увы.

И совершенно не по силам

Мне участь княжеской вдовы.

Но не о том теперь пекусь я.

Мария, ты ведь тоже мать!

Скажи, Владычица, как с Русью

Мне сыну веру передать?

Пусть он поймет, что вера – посох,

И с ней сподручнее в пути,

Она – спасение для россов,

Возможность истину найти.

И, княжа в Киеве по праву,

Не убоявшись никого,

Пусть славит русскую державу

Да имя сына твоего».

Умолкла Ольга утомленно,

Приникла к лику, трепеща.

И задрожала пред иконой

Живым дыханием свеча.

СЫН

«Опять гонца прислала мать

И снова говорит о вере.

А я не стал бы открывать

Пред Византией наши двери.

И суть не в том, что бог один

Куда сильней и лучше многих,

А в том, что в доме господин

Лишь тот, кому подвластны боги.

И, прикрывая эту суть,

Чтоб веру выказать святыней,

Желают россов обмануть

И гордость объявить гордыней.

Я не хочу, чтоб чей-то бог

Давался нам, как подаянье,

Не допущу, чтоб кто-то смог

На Русь оказывать влиянье,

И потому не уступлю

Словам достойнейшей из женщин,

Хотя безмерно мать люблю,

Но ведь и Русь люблю не меньше.

Я, не жалея живота,

Готов, покуда носят ноги,

Доказывать, что Русь свята

Без веры о едином боге.

Но мать зачем-то до утра

Его о милости молила.

А, может, каяться пора,

Взывая: «Господи, помилуй!»?»

***

Густо кровью пропитано время на сивой реке,

Резкий воздух насыщен горчинкой шальных изотопов.

Потому-то страну невозможно постичь вдалеке,

Попивая шартрез в ресторанчиках старой Европы.

А прикрою глаза, и взволнует: из центра земли

С диким храпом и гиканьем где-то на киевском склоне

Мне навстречу летят, подминая собой ковыли,

Под чубатыми хлопцами серые сильные кони.

И сжимается в точку планеты воинственный шар,

Постигается Русью свободы великая школа:

Печенегов набеги, разгульные пляски хазар

И пропахшие лошадью дикие души монголов.

Приоткрою глаза – двадцать первый стремительный век.

Снова кровь и усобицы рвут эту землю на части.

Изменилась эпоха, но не изменен человек,

И затравленно мечется в поисках денег и власти.

А Европа тореный торопится путь указать.

Но напрасны надежды, что Русь можно взять на поруки.

Видно, каменным бабам вовек на курганах стоять

И в молитвах за землю по-скифски заламывать руки. 

ГЕТМАН

Литва, Россия, Польша, хан Гирей –

И земли Украины в вечном плаче.

Соседям не по нраву дух казачий,

Который извести хотят скорей.

Но этой ночью, гетман, твой черед,

Ведь не сложней, чем на Сечи рубиться,

Понять: лишь православная столица

От поруганья веру сбережет.

И невозможно прекратить борьбу,

Когда душа корежится от боли.

А не отнимет ли Россия воли

За право разделить ее судьбу?

Устала от сомнений голова,

Раздумывая, как спасти свободу,

Чем стать полезным русскому народу,

Пока в руке резвится булава.

Ворочается гетман и не спит,

Прислушивается к дыханью сына.

А за окном притихла Украина,

И время, цепью звякая, дрожит…

***

Это чувство страны прорастало сквозь строфы,

Загрудинною болью рождаясь внутри,

Словно гибельный, тягостный путь на Голгофу

Шел по самому краешку русской земли

С  бесконечной борьбою, раздольем и пьянством,

Но умением свет обнаружить во мгле,

И с завидным и горьким ее постоянством,

Обожая стихи, их душить на земле.

ПО СТРАНИЦАМ ПИСАНИЙ

                                  Л. Улицкой

Всеобщий вирус нетерпимости

Гноил людское существо.

А мы стеснялись, как судимости,

Происхожденья своего,

Меняя имена, фамилии,

Забыв культуру прежних дней,

Ту, что веками накопили, и

Мир нам не смог простить корней,

Того, что мы, себя предавшие,

На всех делили Божий глас

С не любящими, не признавшими,

Не понимающими нас.

ДЕВОРА

Из веры чистого колодца
Хлебнуть безмерной глубины,
Быть женщиной и полководцем,
Судьей и символом страны,
Верша, ведя и вдохновляя.
И страх на дне души скрывать:
Ведь я совсем не понимаю
Того, как нужно воевать,
Но, продолжая улыбаться,
Многозначительно молчу.
О, как мне хочется прижаться
К мужскому сильному плечу!
Я б этой радости вкусила
Так, чтоб вовек не позабыть!
Хоть раз, Господь, даруй мне силы
Девичью слабость проявить,
Позволь мне в сонме дел бурлящем
Постигнуть мира благодать,
Где проигрыш для женщин слаще
Мужского счастья побеждать.

САМСОН

Наступившая тьма словно ширмою мир отделила.
И один на один остаюсь я с бедою своей.
А моя слепота - это дар твой последний, Далила.
Отвергая народ, я влюблялся в его дочерей.
Понимал: предала, знал и чувствовал, что не любила,
Ненавидел себя, но с тобою расстаться не мог.
Всем пожертвовать рад, даже Богом дарованной силой,
Чтобы вновь целовать твой, горящий в лучах, завиток.
Среди красок любви много темных, но я не в обиде.
Что-то рвется в груди, изначальную ясность губя.
Как, скажи мне, любить, если я твой народ ненавидел?
Как сражаться с врагом, если в стан свой он принял тебя?
Мне понятно теперь, что судьба объяснить захотела.
Но возможно ль прожить безошибочно и не спеша?
Ведь глаза нам даны для того, чтобы видело тело.
А вот зрячие мы, лишь когда прозревает душа

ИОСИФ

Неужели они? И, похоже, меня не узнали.
Робко жмутся в дверях и мешки разложили у стен.
Долог лет караван. С той поры, как меня продавали,
Постарели они. Да и я изменился совсем.
Как тогда я вопил, пробудить в них отчаявшись братство!
Как я был одинок! Сколько боли с тех пор превозмог!
Но страшила не смерть, а чужбина, предательство, рабство.
Хорошо, что в пути постоянно поддерживал Бог!
Как надменность тогда искажала родимые лица!
Но увиденный сон оказался реальным вполне.
Фараона слуге норовят до земли поклониться,
Чтоб от голода спас. А поклон их достанется мне.
Зло нельзя наказать, раскрывая при этом объятья.
Мне давно ни любовь, ни погибель семьи не нужна.
Но какие ни есть, а они - моя кровь, мои братья!
Это выше, чем месть. Эй! Насыпьте пришедшим зерна!