ВАСИЛИЙ КОВАЛЕВ

]***

А герой стихов твоих – не ты,

даже не рассчитывай на это:

только волны ледяного света,

только гений чистой красоты,

только луч вечерний, за дома

ускользающий, продолговатый.

Облака, свисающие ватой,

музыка, сводящая с ума.

Фонари и лужи, фонари.

Как слепой протягиваешь руки:

больше нет ни счастья, ни разлуки –

только сердце с мукою внутри.

Грязный сквер и синеватый свет,

хмурый бомж, стрельнувший сигарету.

Я давай еще потом заеду…

Нерасслышанный ответ…

***

В девятнадцатом веке, мне кажется,

с ощущеньем особенных прав

умирали, – придя покуражиться,

перетрусить, но все же отважиться –

уходили, во тьме просияв.

Веневитинов, Лермонтов, прочие –

хороши, хороши, хороши,

молодые, почти что порочные

и язвительные, и неточные,

с половинкой усталой души,

с декабристскою детской угрозою,

с пистолетом в холодных руках

уходили, с упрямством и позою,

и с письмом уходили, и с розою –

и прощались на двух языках.

И грущу я, в автобус с пакетами

вслед за тем, кто пришел налегке,

забираясь, с небрежно одетыми,

с некрасивыми, злыми, отпетыми,

теплый чирик сжимая в руке…

***

Сквер окутан серой тьмой,

тополя и липы…

Мы с тобою, ангел мой,

здесь гулять могли бы –

по дорожкам тем: шутя,

ты бы говорила

обо всем, что, уходя,

делается мило,

я бы тоже говорил:

хочется покоя,

надоело, нету сил, –

что-нибудь такое.

Ни сюжета, ничего…

Только ветки сада.

Осень. Тихо и мертво.

Так нам всем и надо.

В окна пялится сосед,

курит между делом.

За решеткой – синий свет

в коридоре белом,

за решеткой – путь домой,

город, мирозданье…

В самом деле, ангел мой –

до свиданья.

***

Возьми на ветру капуччино,

постой над прекрасной рекой

спокойно, легко, беспричинно,

с глухой и глубокой тоской.

Закончи описывать это

и стой на ветру не дыша.

За вспышкой весеннего света

летит, хорошея, душа.

Нагнешься – упала перчатка,

поднимешь с улыбкой тупой,

и счастлив, почти без остатка…

А был бы счастливей с тобой.

***

Волны брызжут, слепя и сгорая,

и трамвай проезжает, звеня.

До свиданья, моя дорогая, –

в синем свете весеннего дня!

Никому ничего не осталось,

все ушло в облака, к облакам –

и отчаяние, и усталость,

и практически весело нам

постоять возле лип, у аптеки

в остывающе-слабом луче,

постоять и проститься навеки –

или что-нибудь в этом ключе.

Мы живем, не страдая, не помня,

машинально и скучно греша.

Почему, я не знаю, легко мне,

что за праздник справляет душа?

Помню фантик, окурок и сливу,

желтоватый и грязный прибой,

и – легко тарахтя – по заливу

пароходик бежит голубой…

***

Вспомнилось случайно, а ведь вроде

и не думал ни о чем таком:

с вечера сидели у Володи,

баловались кофе с коньяком.

Та была и привела того-то,

те еще под утро забрели.

После сто второго анекдота,

на волне веселья, мы ушли –

я и оказавшаяся рядом

девушка со мною – за вином.

Городским замусоренным садом

шли, сырым запущенным двором.

Хлынул дождь – почти перепугались,

прятались с минуту под кустом

и в чужом подъезде оказались,

грязноватом, гулком и пустом.

Постояли рядышком для вида,

слишком перспектива неясна,

я открыл бутылку деловито –

закурили, стоя у окна.

…Год спустя приятелю за пивом

я это рассказывать решил:

объяснял, мол, был тогда счастливым,

поправлялся: “Радостнее был”.

Выпили, слегка осоловели –

все это, наверно, ерунда –

облака тревожно розовели,

и листва гудела, как тогда,

под рукой черствели крошки хлеба,

трепыхался синеватый газ…

И прохладным выглядело небо,

сквозь листву летящее на нас.

***

Едет в центр, весьма гуляет,

и, пока вдыхает дым,

вдохновенье проплывает

белым облаком над ним.

Вдохновенье, вдохновенье,

пахнет летом и травой.

Грусть – без явного значенья,

плеск крыла – над головой!..

Очень трудно быть поэтом

и писать о красоте.

Вдохновенье пахнет ветром,

пышкой возле ДЛТ,

газированной водою,

что шипит, как некий зверь,

и тоскою, и мечтою,

о которых не теперь.

Вдохновение уходит

далеко-предалеко…

Над рекою пароходик,

сердцу пусто и легко.

***

Заставить себя готовить завтраки, из снобизма читать за столом,

устроиться на работу, снова заняться преподаванием.

Свежая рубашка, ленточка галстука, чай с молоком –

радость, соперничающая по силе с похотью и отчаянием.

Ладно, это позерство… Давай погрустим о том,

что все слова и поступки заканчиваются молчанием.

Хорошо и холодно. В самом деле, мир жутковат

по субботам, с утра, у людей отчужденные лица…

И не то чтоб не в силах обрадоваться – даже часто бываешь рад,

да и все, что задумано, может осуществиться,

просто… встаешь по ночам: то ли звезды, летя, дрожат,

то ли знанье того приходит, что не случится.

***

Мир устроен в целом не жестоко,

если выпил и, купив цветов,

утром едешь на могилу Блока –

с легким сердцем, с пивом “Бочкарев”

и стоишь под деревом, отлично,

и болит немного голова.

Развязал, поддал уже прилично

и бормочешь разные слова.

В храме люди сонные, как дети,

синий ангел смотрит с высоты.

Хорошо и радостно на свете,

рыбки-люди открывают рты…

За спиною – темные ограды.

Все о чем-то шепчутся, моля…

Но ни смерти нету, ни награды –

теплый ветер, мокрая земля.

***

Не выяснять, глупа ли честность,

пытаться жить, пытаться жить;

все остальное – неизвестность

и даже тайна, может быть.

Смотри, влюбленные плетутся

по парку в середине дня…

Ты даже вправе усмехнуться –

мол, это точно без меня,

почти забыть свои волненья

и видеть радужные сны, –

сходя с ума от вдохновенья

за две недели до весны…

***

Под Москвой убить себя на “волге”,

на кулак наматывать кишки,

или, сидя в кухне без футболки,

написать какие-то стишки –

все равно. И ничего не значит,

ничего не значит… Все равно.

Мальчик умер. Девочка заплачет

и положит книжку на окно,

ну – поставит где-нибудь на полку

(занималась красная заря…)

Лучше уж про кухню и футболку –

про себя, короче говоря.

Так честнее. А признанья эти –

тоже грубость, глупость и шантаж.

Фонари погаснут на рассвете,

и затихнет нежный карандаш.

Так жилось, так пелось, так писалось,

так ходилось-ездилось за край…

В рифму тут – “осталось” и “усталость”,

ну и пусть, и ладно, и пускай.

Ничего, что что-то там на что-то

очень уж похоже, не грусти.

Тает ночь. Закончена работа.

Ну и – разумеется – прости.

***

С Лермонтовым – прогуляться,

Фета – попросить читать,

Тютчева – слегка стесняться,

при Полонском – не смолчать;

с Анненским – об одиноком,

с Майковым – о том, о сем,

о печальном в мире – с Блоком,

с Маяковским – обо всем;

о молчанье – с Каролиной,

с Вагиновым – про альбом,

с милой, нервною Мариной –

о просторе голубом;

с Кузминым – шутить, но в меру,

с Пастернаком – о себе,

офицеру-кавалеру –

два вопроса о стрельбе;

с Мандельштамом, с Мандельштамом –

спорить жарко и до слез,

с Заболоцким – не о главном,

а с Введенским – не всерьез;

с Кушнером – само собою –

о прекрасной ерунде…

И с одной, одной тобою –

о деньгах и о еде!

***

Сорвется маленькая птица

из-под заснеженной стрехи,

звезда мигнет и раздвоится…

– А что, нормальные стихи.

Где ложь? По-моему, здесь нету.

И птицы, правда, никакой…

Бывало, гасишь сигарету,

тетрадь нагрета под рукой,

и – ничего. Сидишь в печали,

сидишь один. Блестит звезда.

Да я уж все сказал в начале…

И никогда мы… никогда…

***

Уложили нежно, как придурка,

и накрыли свежей простыней,

подождали, вызвали хирурга,

ослепили лампой ледяной,

инструментом звякнули в пенале,

(– Начинали б, что ли, наконец…),

постояли рядом, помолчали.

– Очень страшно? Ну и молодец.

…Вот и сочиню потом об этом, –

я решил, но сразу отогнал

эту мысль. Ужасно быть поэтом, –

как Машевский Пурину сказал.

Ночь темна, мигают светофоры,

далеко, на улице – поют.

Ночь темна, бабахнуло за шторой,

раз и снова: видимо, салют.

Если что описывать – вот это,

как лежал и вдруг закрыл глаза:

вместо вспышки радости и света –

облегченье и слеза.

***

Мне хочется молвить “когда я умру”, –

но я умолкаю, мой друг.

Прозрачный пакет, пузырясь на ветру,

летит, и темнеет вокруг.

Маршрутка спешит в обступающей мгле –

скрипучий, расшатанный звук…

Огни над землею, огни на земле –

и быстро темнеет вокруг.

Идешь вдоль забора, замерзшая тень,

и падает снег в темноту.

О, разве не я проболтался весь день

с мотивчиком шалым во рту!

С пошлейшей тоскою стоишь на ветру,

с растерянным чувством таким,

и сладко туманится разум: умру,

и кажется снег голубым…

***

Желтый дом, ты ведь синего цвета,

я последний поэтишка, кто

здесь болтался на фоне рассвета

и врача в мешковатом пальто;

желтый дом, синеватый снаружи,

синеватый, прохладный, земной!..

Облака и халатики… Лужи.

В коридоре сквозняк ледяной.

Мелкий дождик, березы, крапива,

в шесть утра отпирается вход.

Выйдешь. Холодно. Мрачно. Красиво.

Серый луч в голубой небосвод

улетает. По совести хмурый

день. Над сквером – труба, провода…

Вон иду, прогуляв процедуры,

просто так – никуда, никуда.

***

“Наркология”. Зеленые каштаны,

синие березы, мелкий снег…

“Мама, не ругай меня, я пьяный”, –

напевает мрачный человек

тонким и срывающимся резко

голосом, и дальше: тарирам…

Вместо двери – только занавеска,

фикусы и пальмы по углам.

За окном, в ненастоящем мире,

происходит что-то каждый миг:

болтовня и новости в эфире,

море фильмов, музыки и книг;

в коридоре, до смерти зеленом –

пазлы, стены, сестры, синяки…

Хорошо быть сильным и влюбленным –

впрочем, это тоже пустяки,

хорошо по лестнице спускаться

с полным сердцем, дрожью под губой,

листья падают, кружатся и ложатся,

хорошо уйти, а не остаться –

Божий мир лежит перед тобой.

***

Как, Господи, много во мне чепухи,

как грустно, светло и свежо…

Товарищ звонит и читает стихи,

и я говорю: хорошо.

Потом я курю, умываюсь, ложусь

и с книгой вожусь полчаса.

Какая до звона серьезная грусть,

когда закрываешь глаза,

летит через сердце: деревья, дома,

зеленый, оранжевый круг,

и снова деревья… Так сходят с ума

и чувствуют счастье, мой друг.

И, кажется, слезы готовы из глаз, –

что делать с догадкою той,

сознанье тревожащей здесь и сейчас

бесправной своей правотой!..

***

Например, ты выжил. Позитив?

Несомненно. Так ли это мало!..

Скучный, старый, слабый, но мотив –

мол, любовь не восторжествовала,

и так далее… И навсегда.

Или нет. Наверно, это глупо…

Из-под крана натекла вода;

над тарелкой розового супа

загрустишь, задумаешься. Вдруг

станет страшно. Пялишься в тарелку,

хлеб и ложка падают из рук.

(Стал рассказывать – выходит мелко,

жалко). Ладно… Жалость тут как тут,

гнев ни гнев – наверно, форма плача,

ты живой, все живы, дни бегут,

жизнь сложилась так, а не иначе,

вот и все, ни гнева, ни тоски,

ни тоски, ни гнева – и обратно…

Бросишь ручку и потрешь виски.

Хорошо. Бессмысленно. Прохладно…