МАРИНА ГЕНЧИКМАХЕР

А МОЖЕТ И К СЧАСТЬЮ

1

То назад по белой пене, то вперед...

До чего же нынче волны хороши!

Эта птица беспокойная снует,

Как пернатое подобие души.

Но пернатому подобью не до нас,

Для нее мы просто пара дурачков.

Проницательно-холодный птичий глаз

Равнодушен и нацелен на рачков.

Зарываются в кипящие пески

Студенистые прозрачные тела,

Ну а мы не углядим в песке ни зги:

Вот такие невеселые дела!

Это мы готовы вечность напролет

Рыться в рифмах то хороших, то плохих,

То назад нестись по жизни, то вперед

Лишь за проблеском надежды на стихи...

Но стихии нашей птице лишь среда,

А закон своей среды поди, нарушь!

И креветка ей не жертва, а еда,

И стихи почти немыслимая чушь.

То назад по белой пене, то вперед

Без оглядки на бессмертье и тоску...

А поэты... Их и черт не разберет,

Что их носит по намокшему песку...

2

Позабудь обо всем, что томит твою душу и жжет,

Хватит нянчить пристрастие к страсти ведь в этом увечность!

Пей лекарство пространства, глотай освежающий йод,

Всеми порами впитывай мерно шумящую вечность...

Наблюдай, как бегут от волны и бегут за волной

Длинноклювые птицы, ‑ клочки голенастого пуха,

Постарайся расслышать дыхание жизни иной,

Вытесняя смятение духа смирением духа...

Оберни подсознанье мерцающе-зыбкой фольгой,

По которой скользили глаза и суда твоих предков,

И нахлынет на время особый высокий покой,

И накроет тебя, как прибой накрывает креветку...

Но занозой останется странная, смутная боль,

Та, что будет саднить и на фоне бессмертных пейзажей.

Это было с тобой, это есть и пребудет с тобой,

Перед этим бессильна микстура пустынного пляжа...

3

Сред касаясь воздушной и водной,

Скользит этот парус.

Изменилась эпоха: вчера на сегодня,

Маршруты и статус.

И как знак перемен,

(Ведь ушли капитаны под парусом рваным),

Рыжий ражий яхтсмен

Достает бутерброд, шелестя целлофаном.

Он мурлыкает в такт модным клипам,

Ворчит телевизор…

Да, не гордый фрегат и не клипер,

Но парус ‑ как вызов:

Невесомый лоскутик,

Как крылышко чайки задорной,

Им по‑прежнему крутят

Течение, ветер и волны.

Он, влекомый судьбою,

Мерцает то дальше, то ближе.

И мечтатель у кромки прибоя

Остался таким же.

И, как клинопись птиц на песке,

На листке на бумажном

Старый код о любви и тоске…

Остальное не важно…

4

Я пытаюсь настроить себя на писанье стихов,

На волну и на птицу, которая ищет креветок.

Ее остроотточенный клюв так безжалостно меток,

Что невольно жалеешь попавшихся мокрых рачков...

Я пытаюсь под рифмой собрать и шуршащие ритмы

И мерцающий блеск бесконечно-текущей фольги...

А стихия живет по известным лишь ей алгоритмам,

Не желая звучать резонансом к размеру строки.

Эта белая пена - как груда изысканных кружев,

Я детали сбиваю в картину, мазок за мазком:

Пирс, надутые чайки, фигура заснувшего мужа

И смешная девчонка с пластмассовым синим совком.

Как она своевольна, дочурка моя, и капризна:

Что захочет - то будет, кричи на нее, не кричи...

Ей стихи не нужны, ей достаточно собственной жизни:

Солнце, чайки, песок, для того, чтоб лепить куличи...

Вот внезапно над нею влетает фонтан из песка,

Я едва успеваю ее ухватить за запястье...

И, как сотни песчинок, рассыпалась к черту строка,

И стихи, к сожаленью забыты... А может и к счастью...

***

Мне не быть респектабельной дамой,

Чтобы туфли из замши,

И костюм из Парижа...

Лишь вчера я девчонкой бежала по жухлой траве,

И по-прежнему, кажется, там же

Тот же ветер в моей голове,

Лишь слегка набрала килограммы,

Но дочурка, мой чертик бесстыжий,

Швыряет мне мяч,

И нелепая мама несется за мячиком вскачь,

А восторг так и брызжет!

Какая смешная игра!

А ведь скоро пора...

И меня по ночам обдает неожиданным жаром

И немеет рука...

Но пока

Я несусь в облака невесомым доверчивым шаром,

Лишь порой опускаюсь с небес в непонятную грусть

Дочка верит, что добрая мама бессмертна... И пусть!

Ведь сама я не верю, что старость таится за дверью,

А над болью смеюсь...

И молюсь

Не о плоти своей,

О беспомощном маленьком тельце!

Ну и девочка: шустрая, юркая, как саламандра!

Как же счастливы мы, что в веках заблудилась Кассандра

С беспокойной толпой из троянцев, а может ахейцев.

Лишь в ночной тишине предрекает тревожное сердце

Близость скорой зимы...

Но от глаз наших скрыты финальные зимние кадры...

И поэтому счастливы мы...

Как же, Господи, счастливы мы!

Как нам верится в завтра!

***

Климакс немного смахивает на юность:

Душно, бессонница, рифмы и мысли злые:

Шторм ощущений: отчаянье... эйфория...

Но полюса понятий перевернулись.

Слово «уже» подчистил незримый ластик,

Слово «еще» поверху строчит фломастер.

«Ой! Я уже влюбилась! Какое счастье!»

«Да, я еще влюбляюсь... Какое счастье!»

Счастье - оно есть счастье в любой обертке.

Радуйся, что в руках, - ни на что не сетуй!

Быт заедает, но в общем уютно в лодке:

Девичье лето сменилась на бабье лето...

Доля, она дается тебе по долькам:

Ешь мандаринку, не морщься, как от лекарства!

Долька с горчинкой? Горчинка - еще не горько:

Повод шепнуть Всевышнему: «Благодарствуй!»

***

В. Белозерскому

Сперва как простое кокетство,

Потом как рефрен беды:

«Где юность моя? Где детство?

Растаяли их следы...».

Былое змеиной кожей

Отброшено. В новой - мы.

Мы те же. Поем о том же.

Но глубже мотив зимы.

И те, кого мы любили

Не меньше, чем любят нас,

Уже в небылицах- былях,

В расплывчатом дыме фраз.

Их облики все бесплотней

За жесткой приставкой «пра».

А «завтра» уже «сегодня»

И даже чуть-чуть «вчера»...

Н. Хлебникову

О чем‑то веселом! Сыграй мне о чем-то веселом!

Веселом, как танец не знавшей любви Карменситы,

Как смех детворы, ‑ наши дети всегда новоселы

В пределах пространств, захламленных безрадостным бытом.

Они‑то и плачут пока о разбитой тарелке,

А трассы их судеб покуда незримым пунктиром,

Смеются о малом, но радость не может быть мелкой,

И смех их беспечный превыше всех горестей мира...

Позволь мне поверить: окончена скорбная тема,

А Ева с Адамом смеются, как прежде, ‑ нагие.

И цикл их, начавшись Эдемом, вернулся к Эдему,

А ноги их в такт опьяняющей Хава Нагиле.

И губы на древнем иврите - о древнем согласье,

А птицы, как в мае, ‑ неистовым хором и соло,

И я подпеваю, а сердце на части от счастья...

Сыграй мне о чем-то веселом, о чем‑то веселом!

***

Май на подходе. Какие тут песни, дружок?!

Что за тщета бесконечных чернил и бумажек!

Иточке нужно учиться ходить на горшок:

Мне надоело ее отмывать от какашек.

Я одурела от вечных проказ и нытья, ‑

Вся моя жизнь рядом с нею не весит ни грамма.

Я только кубик в наборе ее бытия,

Я только нянька, служанка по имени мама.

Я лишь игрушка, среда обитания, фон,

Я ‑ чернозем, на котором смешная девчонка

Тянется к тем рубежам, где молчит телефон

С маминой мудростью, прочно осевшей в печенке.

Я с ней за ручку к дверному иду косяку:

Плюс сантиметр! Только много ли это решает?

Каждую легкую черточку я берегу,

И, улыбаясь, киваю: «Конечно, большая!»

***

Заброшены страсти-мордасти

Подшивками в старый комод.

Почти нереальное счастье -

Идти, как судьба поведёт.

Крутиться у маленькой норки

Хозяйственной мышке под стать,

И булку с хрустящею коркой

Насущнейшим хлебом считать.

Без острой тоски о вселенной, -

Не лекарь я хворям её...

Размеренно, мирно, степенно

Течёт бытиё-житиё

Без громких отчаянных споров,

Без резких карьерных прыжков.

Вся прелесть нетленных узоров

В негромкости мелких стежков.

***

Чудес хотелось? Что ж, изволь:

Глазей на горизонт, старея,

Держи равненье на Ассоль,

А надо бы держать - на Грея.

А надо бы скользящий шелк-

На полыхающие части, -

Не выпало б глядеть сквозь шок,

Как ветер рвет чужие снасти.

Чужие паруса дрожат

Над синью в пенной оторочке,

А инфантильная душа

Глазищами опять по строчкам...

То по странице - во всю прыть,

То по пенящейся лазури...

И, видимо, не исцелить

Ее от этой странной дури...

И. Скородинскому

О небокрылая тварь!

От твари такой же ‑ привет!

Прав Беер-Шевский мудрец:

Что ни поэт, то уродец!

(Хоть, к сожаленью, не каждый уродец ‑ поэт)

Всех нас питает таинственной влагой колодец,

Вырытый кем‑то в истоках неведомой Леты...

Всех нас рассудит мерцающе-зыбкая даль:

Жидкий хрусталь зачерпнув,

Кто‑то выходит в поэты...

Кто‑то томится безмолвно:

Беда ли, вина ль...

Кто‑то тома городит и бессовестно портит бумагу...

Мы, как наркотик, глотаем Летейскую влагу:

Что-то лепечем, бредя обречено к лодчонке Харона,

Дерзко плывущей туда, где тонуть кораблю...

Вы небокрылою тварью парите над Стиксом бездонным...

Как же я эту крылатую дерзость люблю!

***

Порочны полеты,

Бездонные выси

Для нас под запретом.

До пота работай,

На шелк нашивай мелкий бисер,

Как делали деды.

Разбей виноградник,

Без всхлипов и стонов

Корчуй свою пашню.

Забудь, как прапрадед

В чужом Вавилоне

Смеялся на Башне.

В наивной гордыне

Пороком покражу

Мы числим и случку...

Что наши латыни

Для строивших башню,

Смешной недоучка!

Им были открыты

Спряженья глаголов

В истоках иврита.

Но башня разбита,

Мы сиры и голы,

И все позабыто...

Ушедшим предтечей

Пунктиром помечены

Тропы к величью,

Но встретивший вечных

Невольно наречье

Меняет на птичье.

Один среди сотен...

Хлебнувшему неба

Земное - убого...

И смотрит с полотен

С насмешкой свирепой

Безумье Ван Гога.

И с райских, ли, с адских

Расписанных далью

Ворот откололись

Пласты гулкой краски,

В которой блуждает,

Рыдая, Чурленис...

Мы рвемся к их высям,

В назойливых мыслях

И замыслах куцых,

Но, Боже, прости нас,

Не дай нам, спаси нас

До них дотянуться...

МАСТЕРАМ

Что наши табели о рангах?

Они как флюгеры над крышей!

Я с острой ревностью подранка

Слежу за теми, кто повыше:

Досадно быть картонным змеем

Среди парящей птичьей стаи...

Я, будто, многое умею,

А что не знаю - наверстаю.

Но что им до кульбитов ловких,

Скользящим солнечной иглою

Вне натяжения бечевки

Между землей и не землею!

Громоздких рифм столпотворенье

Их не пугает ни на йоту,

И льются их стихотворенья

С почти немыслимой свободой.

И я, забыв свое бессилье,

Дрожу от радости и веры...

Как будто мне самой по крыльям

Знобящий холод стратосферы...

Виктору Кагану.

Портишь бумагу, пытаясь надыбать слово,

Драишь привычные образы и сюжеты…

Музу свою насилуешь, чтобы снова

Хоть на минуту себя ощутить поэтом…

Но почтальон вдруг стучит и приносит сборник

И, отложив зарифмованных строчек залежь, -

(Время еще придет для попыток вздорных)

Жадно читаешь... Молчишь... И опять читаешь...

И понимаешь отчаянно и мгновенно

Кожей своею и тем, что уже не кожа,

Что откровенье по сути-то – откровенно:

Не для того, чтоб влюбить или огорошить...

Тут не оценишь: «понравилось», или «плохо»,

Отзыв неволен, но отзыв иного ряда...

Тут говорят не с тобою: с собой и с Богом...

Ты лишь читатель... Ты можешь молиться рядом...

Юле Чиж

Да, перекличка в рифму хороша!

Расталкивая вязкий морок буден,

Летят слова, то громкие, как бубен,

То нежные, как песенка чижа...

На форумах вопят и шебаршат,

Ребенок плачет, чьи‑то дни рождений...

На голову ушат, и вновь ушат

Звенящей бестолковой дребедени.

А ты, просматривая весь реестр,

Из настроений солнечных и хмурых,

Подыскиваешь ноты к партитуре,

Которую сыграет твой оркестр.

Чтобы нащупать с некой высоты,

Ведь вдохновение сродни экстазу, ‑

Есть линия, невидимая глазу:

Нет суеты... Есть бытие и ты...