БОРИС ГАНКИН
ЗАЛ ФЛАМАНДСКИХ НАТЮРМОРТОВ
Прозрачность спелых ягод винограда...
рубиновость граната...
баклажан...
вино в бокале светится прохладно...
лимонной кожи завиток – с ножа...
Фламандский зал был пуст.
Со мною рядом
стояла незнакомка.
Виноградом
ее зеленых глаз был восхищен,
гранатовым колье,
лимонным платьем...
Конечно, к ней поближе подобраться
я не решился.
Был ошеломлен
нежданным сочетаньем натюрмортов—
и девушки.
Мне стало отчего-то
так радостно от тех пяти минут
в огромном тихом эрмитажном зале,
где только я и девушка стояли,
где лампы натюрморты освещали
и где, не увядая, без печали,
цветы веками долгими живут!...
***
Улетает клин журавлиный,
тонкой нитью тает вдали.
Виснет ягодой-журавиной,
клюквой солнышко у земли.
Журавину... ягоду клюкву...
нынче крэнберри здесь зовут.
«Крэйн» – журавль,
«бэрри» – ягода...
В буквах –
перекличка народов тут.
Потому что едины на свете
журавлиные клинья, закат,
и болотные ягоды эти,
что на тонких нитках висят.
И на всех языках едины
песни осени,
первый лед,
клюква,
крэнберри,
журавина,
журавлиного клина полет...
***
Мой Бог, в моей прекрасной жизни,
хоть многое не удалось,
бывать на свадьбах и на тризнах
не раз, не два мне довелось.
С друзьями быть.
И – расставаться.
Любить детей себя сильней.
У кульмана стоять.
Встречаться
с прекрасной Музою моей.
Бродить в горах.
Через потоки
с трудом перебираться вброд…
Чего боюсь?
Быть одиноким!
Все остальное – пронесет…
***
Спичкой мир не озарить.
А поджечь и спичкой можно.
Чиркнуть спичками несложно.
Сложно пламя погасить..
Словом мир не исцелить,
если слушать нет желанья.
И улыбкой состраданья
путь слепых не облегчить.
Но горит моя свеча –
для кого-то мир светлеет.
Но улыбка, горяча,
в углях слов нежарко тлеет.
Я упрямо говорю,
что кого-то отогрею
и зажечь свечу – зарю
спичкой песенки сумею.
УЛИЦА, ГДЕ БЫЛО ГЕТТО
Нет ни фотографий, ни имен.
Только силуэты.
Силуэты…
На бульваре раньше было гетто,
А теперь – трамваев перезвон.
А теперь – многоэтажек башни.
Дети – в школах.
Танцы – во дворце.
А за кинотеатром – там, в конце, –
пьют на травке пиво, вина, бражку.
Жизнь – как жизнь.
Шумит со всех сторон.
Падает на землю сигарета.
Нет ни фотографий, ни имен
здесь, где улеглось под землю гетто…
ПЕСНЯ КАРДИНАЛА
Отплакал дождь.
С утра повсюду – солнце.
Весна звенит, сверкает и поет.
Трель кардинала звонко раздается:
к себе подружку кардинал зовет.
Он ярко-красной хвалится манишкой,
задирист, весел, верток и певуч.
Он кажется мне сказочным мальчишкой,
поймавшим песней первый теплый луч.
И я не удивляюсь, что на ветку
уже подружка села рядом с ним,
попавшись сразу в песенную сетку
под солнышком и небом голубым…
ПЛЯШУЩИЙ ШИВА В МУЗЕЕ
Черепки.
Светильники.
Медали.
Мумия под голубым стеклом.
Шестирукий Шива пляшет в зале –
резок и причудлив рук излом.
Как у дирижера, руки эти
музыку и пластику несут:
есть в них ноты жизни,
ноты смерти,
есть в них оправдание и суд.
Каждая к своей стремится цели:
к свету солнца,
к невесомой мгле.
Руки жизни – к небесам взлетели.
Руки смерти – тянутся к земле.
Взлет вперед – и память о вчерашнем.
Вера в торжество добра над злом. …
Шестирукий Шива в зале пляшет.
Резок и причудлив рук излом.
КОМПОЗИТОР
Как раздражает птичий крик
и шум троллейбуса далекий!
С утра, усталый как старик,
сидит он в кресле одиноко
и хочет одного: сбежать от пианино…
Столько муки
вложил он в поиски опять
упрятанных надежно звуков –
единственных на всей земле! –
в которых собственное сердце
зажглось бы костерком во мгле
и помогло всем отогреться.
Но – все не то.
Но – все не так.
Не так, как сердце бы хотело.
Не то, что где-то в тайниках
его души годами зрело.
То – это речка, луг, закат,
То – это детство, двор, сараи.
То – девушка… Глаза блестят…
То – мама тихо умирает…
Мелодия.
На самом дне
души.
А, может, на вершине,
в закатном розовом огне?
И он садится к пианино.
Он ищет вновь.
Он вновь зовет.
Должна мелодия родиться!….
И пальцы пробуют аккорд…
Что там кричит ночная птица?!
О СТОГАХ
Не стога теперь на поле:
сено свернуто в круги
и упрятано под крыши
от дождей и от пурги.
Так надежней и полезней,
так сохранней и целей.
Левитановская осень
без стогов мне не милей.
Старомодные порядки
мне, седому, по душе…
Но с меня все взятки гладки,
а стогов-то нет уже…
***
Морзянкой дятел отстучал,
кукушка годы отсчитала.
Я молод был.
Не замечал –
бег времени.
Но миновала
весна.
И лето – вслед за ней.
И осень мчит за ним вдогонку.
Снег виснет паутиной тонкой
на ниточках коротких дней…
По белому следы идут,
и робин скачет спозаранку.
Всей жизни звонкую морзянку
с утра сегодня ветры бьют…
***
Ищу себя.
А жизнь почти что прожита.
Ищу себя.
А кто поможет мне?
Неровной строчкой след в снега уложится,
протянется по зимней целине.
Так много мне и хочется, и колется,
немногое скроилось за года….
Ищу себя.
А след снежком укроется
и скроется от глаза навсегда.
КЛОД МОНЕ И КАМИЛЛА
В тяжелейшие дни жизни,
когда умирала любимая жена Камилла,
Клод Моне ежедневно писал портреты
уходящей из жизни любимой.
Камилла уходила.
А Клод писал глаза,
которые любили
и без которых силы
найти нигде нельзя.
Он вспоминал начало,
и вспоминал опять,
как хлеба не хватало,
и не было, бывало,
на что холсты, и краски,
и кисти покупать…
Камилла уходила…
С ней – счастье…
Но потом
с полотен солнце било,
и краски затопили
и согревали дом.
И лилии светились
судьбе наперекор:
цветы так сохранились,
что пахнут до сих пор…
И свет с полотен Клода
за век не потускнел:
под синью небосвода
он удержать сумел
и силуэт Камиллы,
и яблоневый сад,
и краски свежих лилий,
и спелый виноград.
Жизнь долгая досталась…
До самого конца
по полотну металась
кисть доброго творца.
И даже у могилы
за несколько минут
он знал: глаза Камиллы
его с надеждой ждут.
***
Нальются яблоки.
Поспеет
малина-ягода.
Потом
лист покраснеет, пожелтеет
и с веток смоется дождем.
А там уж время подступает
совсем иное.
Сыплет снег.
Все леденеет.
«Годы тают», –
печально скажет человек.
Он вновь закрутится в заботах…
Глядишь, весна недалека!
Уходит солнце неохотно
за кучевые облака.
Снег напоследок заметался,
улегся около домов…
Путь, что достался,
что остался –
загадкой посреди снегов…
SILVER LAKE
У Silver Lake – Серебряного озера –
небитые нашлись, конечно, козыри:
серебряная чистая вода,
высокий лес,
грибы в лесу,
и пляжи.
Тут мы с тобою становились даже
моложе и сильнее иногда.
У Silver Lake мне часто вспоминаются
озера – белорусские красавцы,
где на байдарках или на плотах
мы плыли, беззаботные и юные,
где баловали ночи нас безлунные,
согретые на пляшущих кострах.
Вся жизнь моя теперь протокой кажется,
которою в одну цепочку вяжутся
ручьи минут, речушки дней моих,
озера лет, моря – десятилетия,
и все, что повидал на белом свете я,
до нынешних закатов золотых.
ОСЕНЬ
Всплески чувств в душе уравновешены.
На земле – шершавый листопад.
И в туман от нас уходят женщины,
чтобы больше не придти назад.
Видя их исчезновенье странное,
ни на шаг я не ступлю вслед…
А вокруг меня – воспоминания,
Листья – угольки минувших лет…
***
Сейчас мне кажется:
и раньше,
тебя встречая во дворе,
я знал уже, что день вчерашний
даст солнце завтрашней заре,
и утро в счастье обратится,
в сияние бездонных глаз,
вдруг прокричит над нами птица –
и сразу выдаст миру нас.
***
Вновь чей-то череп раскопали.
Исследовали.
Подсчитали.
И мы на сто мильонов лет –
так уверяют! – старше стали.
Я радости не испытал:
в то время Данте я читал,
и думал с горечью:
намного ль
мир поумнел и лучше стал?…
БЕРЕЗЫ
О бренности жизни
нельзя и подумать всерьез
средь бело-зеленого
света июньских берез.
Под небом высоким,
над звонким веселым ручьем
невольно о вечности жизни
мы думать начнем.
Все горести тают,
все боли проходят без слез
средь бело-зеленого света
июньских берез.
ЗАГАДКА НАТЮРМОРТА
Лимон и перец.
Два бокала.
Виток прозрачной кожуры.
Гроздь винограда.
Отблеск алый.
Играют свет и тень.
Игры
нет интереснее.
Но странен
рисунок взгляду моему:
как ни верти, на первом плане –
лимон и перец…
Почему?
***
Пора привыкнуть бы.
А вот– не свыкся.
Снега над Петербургом вдаль летят,
и два насквозь промерзших темных Сфинкса
куда-то за Неву с тоской глядят.
Плоды людской фантазии безмерной…
Кто и зачем в одно соединил
Пол-женщины, играючи, с пол-зверем
и странным взглядом глаз вознаградил?
Каким таким наполнено все смыслом?…
И вот при фонарях,
при свете дня
полуусмешка этих древних Сфинксов
своей загадкой мучает меня…
КОНЦЕРТ ГЛИЭРА ДЛЯ ГОЛОСА
С ОРКЕСТРОМ В ДОМСКОМ СОБОРЕ
«Глиэр. Концерт для голоса с оркестром»
А здесь вместо оркестра – орган.
На иконе, что над моим местом,
изображен святой Себастьян:
прозрачное тело,
глаза, полные муки,
и тонкие, белые-белые,
совершенно бессильные руки.
Ждем, притихнув…
И вот зазвучали
Нота – низкая и – голос высокий,
такой печальный, такой одинокий,
словно все одиночество, все печали
в голосе этом сейчас звучали.
Ах, как звенел этот голос!
Ах, как басил орган!
Все позабыли на свете я и святой Себастьян –
слушали, как откровение,
в Домском соборе пение,
слушали, как признание,
двух голосов рыдание:
женский – высокий, и голос органа низкий…
И было счастье рядом, совсем близко,
в мире с его тишиною,
в мире, с его громами,
спеющими над нами,
в мире, где у мужчин – мускулы,
а у детей – руки, как у Себастьяна…
И звенели, звенели люстры,
отзываясь в душе странно…
И подумалось отчего-то там:
здорово жизнь сработана!
***
Весной осенена,
сосна над нами светится,
и кажется она
качающейся лестницей,
ведущей от земли
до неба осиянного,
где звонко журавли
запели песню странную.
***
В Троицком предместье – дворики пустые.
Тени бродят наши.
Их не разглядеть.
Были мы счастливыми.
И слова простые
становились звонкими – колокола медь.
Так давно все было.
Пело и звенело.
В Троицком предместье – кофеек в корчме.
Было – да уплыло.
Время улетело.
Все же счастье выпало и тебе, и мне…
***
По мере накопленья лет
я стал богаче, не иначе:
мне с каждым годом светит ярче
прошедшего неброский свет.
Минуты волокут вперед,
нет передышки на мгновенье.
Но жизнь, увы, без сожаленья
мои восторги и сомненья
в костер ушедшего кладет…