ВИКТОР ФЕТ

ВИКТОР ФЕТ

АВИНЬОН

Вот из вишневого ствола,

светла, как солнечная память,

сочится медленная камедь

и падает на край стола,

и засыхает постепенно;

мгновенья вязки и легки

в прозрачной сказке Венессена,

по эту сторону реки.

16 сентября 2007

СБОРЫ В ДОРОГУ

Зачем нам слушать музыку? Ведь в ней
все звуки уже есть. Нет, лучше и сильней,
в молчании предгрозовом унылом
приготовляясь к долгим зимам,
отдать свой слух невероятным силам,
неслышимым, невидимым, незримым.

Не жалко потерять разведанную нить,
забыть наивные ответы,
но дивные стихи и редкие рассветы

хотелось бы суметь подольше сохранить.
И надо все успеть, измыслить и пройти,
приготовляясь к долгому пути.

Пока обломки корабля не смыл отлив,
спасайте материал для будущего дома,
бочонок пороха и в ящиках архив,
а главное - бочонок рома.
Все это может пригодиться,
когда на пяльцах лет растения и лица
истлеют, незавершенны,
в руинах дома, города, страны.

Не возвратится к разума оковам
мысль, бывшая реальности рабой
в том мире каменном, доледниковом -
но то, что мы возьмем с собой,
приготовляясь к долгим снам,
наверно, пригодится нам.
2 мая 2007

КАССИНИ

Открыв, как зимнее окно,

безумной кисти полотно,

запечатлей для нас, Кассини,

над злыми лунами полет:

невыдуманные пустыни,

замерзший ад, безводный лед.

Я вижу все, что видишь ты

в краю печальном и суровом;

я пробую приблизить словом

непредставимость пустоты;

принять, как принимаю свет,

свидетельства безмолвных лет.

Кто мерит время в том краю

без сроков, без воспоминаний?

Я бесконечность расстояний

не чувствую, не сознаю;

нет в языке такого слова.

Но твой, Кассини, долгий взгляд

сквозь пустоту и вечный хлад

добавлен к памяти земного.

21-24 октября 2007

КАРСТ

А н д р е й .

Часам и дням потерян счет давно

здесь, под землею, где всегда темно,

но от тебя лучится чудный свет

в краю, где света не было и нет.

Скажи мне, собеседник странный,

нездешним светом осиянный,

галлюцинации ты плод,

или ты житель постоянный

вблизи подземных ледников и вод,

как те живые существа,

которых я искал, когда меня

застал обвал? С тех пор прошло два дня,

А может, три или четыре.

Л е в е н т а л ь .

Проблема в том, что в вашем мире

вы применяете слова

для повседневных описаний

суждений, мыслей и желаний,

но для других миров возможных

вам не дано понятий сложных.

А н д р е й .

О математике ли речь?

Л е в е н т а л ь .

Нет, в этом вы вполне умелы,

но вы хотите знать пределы,

не зная, как предостеречь

мир неизбежных разветвлений

от хаотических явлений,

от быстрой гибели. Смотри:

вот здесь, у ваших гор внутри

объемы наглухо закрыты,

но через плоть известняка,

сквозь мергели и доломиты

течет невидимо река.

Ты знаешь карту здешних мест:

она меняется сквозь годы.

Вот так и время вечно ест

миров естественных породы.

А мы – не демоны, не сны,

мы – жители иной страны

(нет смысла спрашивать, какой),

но с вами и с мирами всеми

мы связаны одной рекой;

она – Ветвящееся Время.

И ты знаком с ее теченьем,

ты занимался неспроста

ее планктона изученьем.

Известны здешние места

по кафедрам и городам

сквозь вам неведомые страны;

здесь пролегают океаны,

моря, невидимые вам,

их соль, и глубина, и даль,

и тишина блестящих вод –

все здесь, под вашей цепью горной.

А н д р е й .

Я думаю, ты все же – плод

моей усталости сенсорной.

Ты выглядишь, как Левенталь,

как мой коллега. Ты – мираж.

Л е в е н т а л ь .

Нет, я, Андрей, – последний страж

того, что более не тайна.

Ты оказался здесь случайно,

найдя на наш последний пост

среди сместившейся породы.

Но вам не видеть новых звезд:

мы закрываем переходы.

Андрей, не ваша в том вина,

но изменились времена.

Теперь прощай. (исчезает)

А н д р е й .

А что же ждет

нас – тех, кто остается дома?

Вода иных миров течет

внутри балканского разлома.

А значит, нам, в ходах незримых,

искать и отмечать следы

неиссякающей воды

среди пустот неизмеримых.

Найду свой путь из темноты,

или меня найдет спасатель –

узнаешь ли об этом ты,

миров сторонних наблюдатель?

Мы стерты ли с твоих картин?

Или по строгому приказу,

чтобы искоренить заразу,

закрыты мы на карантин?

Как создан мир – не все ли нам равно?

Но, может быть, заклеено окно

лишь на зиму. Так будем ждать весны,

и, может быть, опять в систему карста

придут посланники иной страны,

хозяева невидимого царства?

27-28 октября 2007

СЦЕНА

Тане Масалитиновой

Сердца, начертанные мелом,

Пронзала времени стрела.

Актеры занимались делом,

Наладив гибкие тела.

И связки их голосовые

Срывались с дикой высоты,

И расцветали мостовые

Цветами дивной красоты.

Среди кубов, среди трапеций,

За кружев золотых вязаньем

Жива и память Древних Греций,

И верность северным сказаньям.

В их жестах живы гнев и ласка

Среди фарфора мирового –

Я знаю твой обычай, маска:

Брать вечное в сады живого.

22 января 2008

ДНЕВНИК БЕРГА

Рассматривая поры и каверны,

я отделяю пустоту от света,

пролистывая записи свои.

Завороженный свойствами предмета,

я очищаю истину от скверны

и разбираю древние слои.

В прогрессе человеческого рода

я вижу очевидные следы

не просто генетического кода,

не только окружающей среды,

но третий фактор, третий компонент:

эмульсия несмытых кинолент;

немыслимое пиршество для глаза;

суть воздуха, огня, воды, земли —

сокровища, достойные рассказа,

под микроскопом Берга расцвели.

Что ж я открыл, о чем ни Карл фон Бэр,

ни Шванн, ни Шлейден не подозревали?

В особо отшлифованном кристалле

какой расшифровал античный свиток?

Каких достиг мельчайших, дробных сфер,

структур и отложений? Что нашел

я в дымной глубине застывших смол,

янтарный миллионнолетний слиток

просверливая огненным лучом,

как будто в некий рай своим ключом

дверь открывая?..

Сотни мелких меток,

подобно тем, что шьются на белье,

сидят в основе всех существ и клеток,

сплетя сознание и бытие.

В кавернах наших душ живут частицы,

создания бездонной глубины,

возничие всемирной колесницы,

хранители невидимой страны.

Они древнее клетки и кристалла,

первичнее клетчатки и белка;

их мудрость жизнь еще не перестала

копировать рукой ученика.

Я это все здесь говорю к тому,

что эти-то создания и дали

толчок исходный нашему уму.

(я опускаю многие детали).

Иначе говоря — свернув с дороги,

где все решают гены или боги,

я продираюсь сквозь густой репей

на пустырях теории; и снова

в строении наследственных цепей

я чувствую присутствие чужого,

текучего и древнего ума,

наличие особого клавира —

как будто бы история сама

осела пленкой на основах мира.

Как на музейном дивном полотне,

мне виден результат ее работы:

на сдвоенном хрустальном волокне,

идущем через радужные соты,

есть сонм частиц, плетущих нерв и мозг,

вбирающих энергию и время,

так пчелы мед упрятывают в воск,

так сладкий плод в себе содержит семя –

и эти обитатели как раз,

похоже по всему, создали нас.

Что скажут обо мне через пятьсот

унылых лет? Допустим, так: «Отверг

наш мир естествоведческую веру.

Теперь река забвения течет

размеренно. И прутик лозоходца

носить приятней, чем всю жизнь бороться

за истину. А вот аптекарь Берг

пытался утвердить свою манеру

анализа и синтеза, но зря:

у нас настала новая пора;

нам лучше жить, не зная, не смотря,

не думая; реторты и пера

труд не для нас; на миллионы лиг

давно уж нет ни опытов, ни книг.

Живем мы без срывания личин,

зато обходимся без зуботычин,

наш мир крупнозернист и холистичен,

не надо в нем искать первопричин», –

такой вердикт они произнесут.

А я, когда бы призван был на суд

потомков, копошащихся под гнетом

эмпирики, в их Эмпиреях квелых –

рассказывать о поисках чудес,

о призрачных, немыслимо тяжелых,

забытых временах; о том, как лес

провербиальный нам из-за стволов

увиделся — не стал бы. Мой улов

вытаскиваю я на дикий брег,

не пользуясь вниманием коллег.

Коллег, признаться, не имею я.

Коллега в нашем веке есть калека:

в обозе у медлительного века

галдят они, как стая воронья,

а то еще, как чайки или крачки,

когда у нищей лодки рыбака

они слетятся в поисках подачки,

пока сильна дающего рука.

Мне не противно званье мизантропа;

мне кошелька не выдаст меценат;

мой мир — под светлым кругом микроскопа,

в скрещении иных координат.

Там — новый, смелый мир, уже привычный;

частицами взволнованного света

он выгравирован, как ширь морей

вспененная, ярящаяся; личный

мир, скрытый позади моих дверей;

мой мир натуралиста и поэта.

A что сказал бы Левенгук, мой брат

по цеху? Он-то точно был бы рад.

Так я, Карл Людвиг Берг, аптекарь в Риге,

произношу вердикт в амбарной книге,

как акванавт, достигнув глубины.

Здесь вечности слои застеклены.

На полках мириад моих флаконов,

с ретортами и вытяжкою рядом,

доказывает подлинность законов,

которые аптекарь Берг постиг

не от профессоров и не из книг,

а собственным умом и цепким взглядом.

И всякий, кто откроет мой дневник,

готические буквы разбирая,

поймет, конечно же, что я проник

в преддверия утраченного рая —

который есть не выдумка, не миф,

не обещание посмертной веры,

хранимое в чулане про запас, —

а память. Может быть, ее открыв,

теперь мы станем лучше. Ведь для нас

имеют смысл старинные примеры.

1-8 февраля 2008, Хантингтон

***

Постой, постой: так вот откуда

берется время; вот куда

оно уходит без следа,

без объяснения дороги

в доступных знаках естества –

и мира зримого итоги

не умещаются в слова.

Чего же стоят наши годы,

единых дней открытый код,

блестящий многотомный свод

законов истинной природы?

В слепом континиуме фраз,

в контексте пагубном и новом

грядущий варвар вспомнит нас

невесть откуда всплывшим словом.

Вздохнет, поворошит золу,

вернется к общему столу.

5 октября 2007

TAKOE КИНО

Нас не звали и нам не сказали,

и итогов не подведено;

свет зажгли преждевременно в зале,

где крутилось немое кино.

И поистине невероятно,

как могли мы на этом пути

неизбежно и немногократно

зародиться и произойти.

В отложениях окаменелых

воздух, пламя, земля и вода

отражения лет черно-белых,

исказя, схоронят навсегда.

Но и после всеобщего краха

на эмульсии всех кинолент

обнаружится нашего праха

пятый, вымышленный элемент.

28-29 апреля 2007

Хантингтон

КЛОНЫ

Преодолев запреты и препоны,

презрев и гнев, и мнение толпы,

мы расплодим назойливые клоны,

и гены расползутся, как клопы.

И их уже не выжечь автогеном -

они проникнут в водку и в икру;

и мы еще вздохнем по старым генам,

начистив хромосомы поутру.

ГРЕЦИЯ

Рыдая, радуясь, робея,

Иду долиной Эниппея,

И сердце Греции самой

Мне шепчет “ты пришел домой“.

Летя стремительно сквозь годы,

Не тронь хрустальных рычагов!

Почуяв дым от очагов,

Войди в одну и ту же воду!

От олимпийского чертога

Спустившись, тайных туч гряда

Легла торжественно и строго,

И потемнели города.

Стоят унылые громады,

Их ноша вечна и легка,

Как мрамор под стопой Эллады,

Как зовы нимф у ручейка.

ОМУТ

Жуткий омут, где Жизели

Все русалки песни пели,

Где гнездится монстр-сом.

Мы в примельничной избенке

Не заденем шестеренки

За фортуны колесом.

Словно черствая краюшка,

Развалилась сараюшка.

В масках строгие врачи,

Словно ходики в ночи.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Гаснет пена разговора,

Только лязганье затвора.

Смотрят темные леса

На вращенье колеса.

ЗАЯВКА

(сонет с нетрадиционной рифмовкой)

Пусть Инь и Янь то мирятся, то ссорятся,

дела у нас не так уж и плохи:

когда б вы знали, из какого Сороса

растут в России гранты и стихи!

Ведь все, что есть, живет и дышит грантами:

образование, наука и кино;

суперкомпьютеры, заполненные квантами,

лаборатории с седыми лаборантами,

Большой театр с балетными пуантами,

госбезопасность с удалыми лейтенантами,

толпа философов с Платонами и Кантами,

и первоклассницы с букетами и бантами,

и Эрмитаж с усталыми атлантами

(все остальное повымерло давно).

KOШMAР

Нету файла на дискете,

Не спасён, не сохранён.

Скучно, жутко жить на свете

Средь прогресса всех племён.

Чу! Молчат в могилах предки

Среди гибнущих полей.

Тихо плавятся дискетки,

Вспыхнув, гаснет мой дисплей.

На экране знак "ошибка"

Загорелся и потух.

Не плескает в речке рыбка,

Не ласкает песня слух.

Нет ни офиса, ни хаты -

Только замки на песке.

Лишь дисплеи полосаты

Зажигаются в тоске.

Евг. Шварцу

Зло не вышло на тот поединок,

где добро побеждает в итоге.

Герда сбила усталые ноги,

Кай сложил слово ”вечностъ” из льдинок.

Что Вам видится издалека?

Корабли ли данайцев в дозоре,

Атлантиды ли башни ажурной

и в пустыне Синайской костры?

Или свет ночника

в коридоре

на столе у дежурной

сестры?