ОЛЬГА ЧЕСАКОВА

КУКЛОВОД

Всё мне казалось – я не доросла,

не дотянулась, неумеха, не успела,

и сказочная девица-краса,

что, сняв заклятие, творила чудеса,

так и не стала для меня примером...

Увы, мне колдовства не сокрушить,

ни сильной я не стала, ни матёрой,

и всё хожу в театр, чтоб слёзы лить,

и даже смехом слёз моих не осушить,

когда "комедь" работают актёры.

Но если вижу чемодан–театр,

бородача, играющего с куклами,

тогда моих терзаний дантов ад

пронзает светлый луч: весь мир театр,

или вокзал, где ОН ждёт поезда назад

с фанерным ящиком, в котором куклы – мы.

МОЛОКОСВА

В воробьиных горах,

на кисельных берегах,

на реке Молоке

стоит город вдалеке.

Городска красота,

как сыр-творог сбита,

на берегу красуется

да на себя любуется:

я-ста ногаста,

по семи холмам гулять горазда,

я-ста – краса-ста

сахарно-грудаста да ласково-глазаста –

здесь стою, и баста.

АПРЕЛЬ

Как путника ненастье

настигнет в одночасье,

меня накрыла грусть.

Никак не разберусь,

кто/что было причиной.

Сезонный журавлиный

над лесом перелёт?

Иль в небе самолёт,

как стрелочка курсора

в окошке монитора?

Пожалуй, то и это,

а больше – без ответа

оставленный вопрос:

кто их сюда занёс –

во льдистый сколок неба

на неживых ветвях, –

когда под ним сидела

и на него глядела

до ломоты в бровях.

Была больна поляна,

овраг похож на рану,

простужены леса;

и ледяным компрессом

над бедным телом леса

висели небеса.

Когда же льды растопит

мой воспалённый лоб,

найдут дорогу птицы

и сможет приземлиться

малютка-самолёт?

Грусть разрывает горло,

опять строка прогоркла,

и ветер-костоправ

ломает локти сучьев

и позвоночник мучит,

мои права поправ.

Я б не была грустна,

Когда бы не весна.

ЦВЕТАЕВА

1. ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ

Стихи – неутолённая любовь.

Писать – признаться, что тебя не любят,

пусть даже и клянутся вновь и вновь,

что лишь тебя...

                         От них ведь не убудет.

Нет донышка души – она без дна.

Поэтому-то всяк вблизи поэта

висит над бездной. Неуют и тьма.

Не можешь – уходи.

                                 Твоя строка пропета.

2. АВТОРСКИЙ ЗНАК

Как хотела – так и умерла,

вертикально, как летящая стрела,

что – сама себе стрелец – нацелена в зенит:

        я – к Тебе. Прими!

        Было так: седая голова,

молотами пошлости расплющенная,

по чужим дворам с котомкой пущенная,

ниже, чем подстрочник и трава, –

вдруг восстала, как гроза, над пошлостью,

как глашатай над торговой площадью,

как могучий всплеск над миром и войной,

как тире меж небом и собой!

Житейское дело – молила, валялась в ногах.

Мёртвое тело – поставила как восклицательный знак.

Восклицательный знак – беглец на бегу:

          не могу!

Восклицательный знак – всем обидам-хулам:

          нате вам!

Восклицательный знак – беспросветной судьбе:

          вот тебе!

Восклицательный знак в последней мольбе:

          я – к Тебе!

3. ЦВЕТА ЕВА

Каким же должен быть Адам? –

потоком света? –

чтоб из его была ребра

взыскующая ЕВА ЦВЕТА!

CONCERTO GROSSO

Не мыть посуду дольше невозможно,

и я натягиваю жёлтую перчатку.

Маркиза в это время осторожно

прикладывает к сургучу печатку.

Потом, своей эпистолой довольна,

она пакет вручает скороходу,

и тот несётся в ночь и вельми вольно

клянёт меня, маркизу и погоду.

Его понять нетрудно: хлещет ливень,

сверкают молнии, распарывая тьму,

и – чёрт возьми – каприз маркизы дивен:

письмо – в такую хлябь – о чём! – кому!

Да он, три тысячи чертей, хоть на край света,

на поле битвы, в мушкетёрский полк!

Но – по осклизлой тропке к ведьме этой?

Он не намерен видеть в этом толк!

А я и впрямь живу в лесной избушке

и ведьмин клетчатый передник не снимаю,

мои друзья – волк, дятел и кукушка.

Но скороход – он ничего не понимает.

«Простим ему, – шепнула мне маркиза, –

Сoncerto Grosso завтра, как начнёт смеркаться.

Я прикажу запрячь в карету Барбаро и Гиза,

в три запрягать и сразу отправляться.

Карета к Вам подъедет в полшестого,

к восьми она доставит Вас сюда.

Мой друг, пожалуйста, черкните вестовому

одно лишь слово. Я надеюсь, “да”».

Маркиза улыбнулась отраженью,

стряхнула пудру, чуть поправила парик,

и сразу лес пришёл в волненье от вторженья,

и всадник в кухонном окне возник.

Ах вот как, он уж здесь, её посыльный!

Он мрачен, мокр и груб, как этот дождь.

Нет, не войдёт, не хочет, он весь пыльный,

он под окном ответа подождёт.

Каков нахал! Мои скворцы, синицы –

они не спят, гроза для них – беда.

Он их пугает (он ужасно матерится!),

и я пишу наикратчайше: “да”.

Да – то есть буду, в стройности корсетной,

каблук, парик, шелка струятся, как вода...

Сoncerto Grosso – от заката до рассвета,

в июне, в ночь кратчайшую, как “да”.

Вот мой ответ – окно открыть пытаюсь –

сейчас вручу – задвижка – вот, пошло.

Вдруг – страшно ярко: молния! треск! Каюсь,

не уловила, что произошло...

...Сквозь свист и скрежет радио-эфира

я слышу полу-речь / полу-шипенье:

из-за грозы... по независящим причинам…

радиостанция... приносит... извиненья.

Я в клетчатом переднике, как ведьма,

окно, посуда, кот косится на тетрадку...

И я опять растягиваю время,

как жёлтую кухонную перчатку.