ФЕЛИКС ЧЕЧИК

***

Пятый угол ищи и найди в четырёх, -

васильковые стены раздвинь,

где сквозь синь пробивается чертополох

и ромашки разбавили синь.

Не обои, а луг, где-то возле Твери

или возле Шатуры, бог весть,

но уйдя, - эту стену, как дверь затвори

и замок стопудовый повесь.

Чтоб домой не вернуться уже никогда,

ключ в реке утопи, - ни о чём

не жалей; и сомкнётся речная вода

и подавится щука ключом.

Будет дождик грибной моросить, и пчела

расплескает нектар второпях;

и забудутся беды, что были вчера,

и пустяшным покажется страх.

Потому, что ни страха уже и ни тьмы

не осталось - об этом забудь,

только луг васильковый, родная, и мы

в васильковом пожаре по грудь.

МОРСКИЕ И ПРЕСНОВОДНЫЕ

1.

И, как ветер листву - вдруг сорвал, завертел

и унёс неизвестно куда,

так носила меня моя жизнь, а затем

поглотила речная вода.

И лежу я на дне и дышу через раз,

косяком проплывают века;

и спускается ночью ко мне водолаз

потрепаться и выпить пивка.

Обсудить то да сё, никуда не спеша,

и о том поболтать и о сём,

и забыть про печаль, даже если душа

проплывёт над тобою, как сом.

И не думать, что где-то рыдает жена

и что дети устроили пир;

и дышать через раз, посылая всех на

три весёлые буквы, как мир.

2.

Был крен, не спорю, но его

я выровнял давно,

так отчего же, отчего

я вдруг пошёл на дно?

И там, на этом самом дне,

я не обрёл покой,

который и не снился мне,

который мне на кой?.

3.

Опуститься на самое дно. 

Не всплывать, даже если попросят. 

Поматросят - известно давно, 

а потом обязательно бросят. 

И ещё посмеются - да! да!

имена перепутав и числа.

Над тобой голубая вода

многотысячной массой нависла.

Нет, не в яблоках конь у тебя,

свет звезды немигающе-тусклый,

и, в бесшумные трубы трубя,

тишину умножают моллюски.

Опустился на самое дно.

Не всплывёшь. Даже если попросят.

Ах! Теперь всё равно. Всё равно?

Поматросили бы. Не матросят.

СТИХИ ДЕНИСУ

1.

От пустой болтовни и от слов невпопад

ты молчаньем себя сбережёшь,

а пришедшие двое, не то, чтоб молчат, -

пьют перцовку и слушают дождь.

Пьют вдвоём на троих. Конфетти. Мишура.

С Новой жизнью тебя, дорогой!

Одному - он спешит на работу - пора,

торопиться не нужно другой.

"Карнавальная ночь", к сожалению, - 2.

Жизнь - одна. Сыт по горло. Устал.

И дождём разбавляет перцовку вдова,

припадая к гранитным устам.

И трясётся в вагоне - ни друг и ни брат -

посторонний. Туман в голове.

Бой курантов. 12. Похмелье. Салат

неизменный, как смерть, оливье.

2.

Сквозь фильтр памяти пройди

и в прошлом не застрянь,

и настоящее сведи

с ума в такую рань,

когда и птицы не поют

и спят ещё цветы;

и навсегда исчезнув - тут

обосновался ты.

И Млечный путь тебе судья

и ангел при трубе…

А кто застрял - так это я-

безвылазно в тебе.

3.

                                         Ю. Н.

Не молчи - не имеет значенья:

"что?", "зачем?", "для чего?" и "когда?";

"а потом появилось свеченье,

но меня не пустили туда".

Не грусти - это даже не чудо,

чудо было - теперь его нет;

но покамест ты помнишь - оттуда

на тебя проливается свет.

Не молчи, говори без помарок

за двоих - не вдовой, но сестрой.

И украденный кем-то огарок

ты ладонью от ветра укрой.

* * *

Присядь, давай поговорим,

заварим чаю,

и, как молитву, повторим:

"Прости…" "Прощаю…"

"Три слоника" - индийский чай,

без ручки кружка.

"Прости-прощаю" - как прощай

великодушно.

За неимением грибов -

пирог  с капустой.

Рассвет за окнами багров

и чай безвкусен.

И нет уже пути назад

и нету боли.

И оду радости трубят

слоны в неволе.

ДЕМБЕЛЬНЫЙ АЛЬБОМ  

1.

Звёздное небо, как пристань…

Пристально в небо вглядись:

двадцатилетним танкистам

по сердцу, по фигу жизнь.

Из Забайкалья степного

на небеса: - Шагом марш!

На четвертинку ржаного

ваксы погуще намажь.

Встретились. Поговорили.

Лайф обсудили и лав.

Траками небо взрыхлили,

ангелов перепугав.

Встретимся снова? Вестимо.

Выпьем по чарке? Авось.

Сириус. Маршал Устинов.

Цвет бронетанковых войск.

2.

В долг возьми щепотку соли

у земли…

Выйдет толк - не бойся боли -

посоли

рану, память, время - зубы

сжав - терпи.

Сопки - белые тулупы

по степи.

На трансмиссии от вьюги-

чем не Крым!-

обмороженные руки,

едкий дым.

Поражение? Победа?

На века.

И жарки - флажки на "деда"

и зека.

3.

О чём?.. О чём угодно:

о жизни, о судьбе…

дотошно и подробно

я расскажу тебе:

о доблестях степного

и вшивого ЗаБВО,

где замерзало слово,

хоть ты руби его,

о подвигах салаги,

о славе дембелей,

о жареной салаке,

что твой вонючий клей.

Сын слушает, не слыша

и смотрит сквозь меня.

А на экране мышья

от жизни беготня.

* * *

Прочту, что скрыто между строк,

но строчки пропущу,

а в них о том, что вышел срок

давно задуть свечу.

Задуть нет времени и сил;

стою на сквозняке,

на вытянутой держит сын

мою свечу в руке.

Держи, сынок, мою свечу:

покамест держишь ты

я книгу до конца прочту

уже из темноты.

Держи, и пусть она горит,

не гаснет никогда.

И со свечою говорит

Восточная звезда.

* * *

Как растворяется в дожде

размером с ноготь град,

я был никто и стал нигде,

и мне сам чёрт не брат,

но очень близкая родня

по крови и судьбе;

я растворился, и меня

ищи-свищи в тебе.

* * *

Не валерьянка, но валокордин.

На треть стакана 30 капель. Знаем.

И то, что утряслось - разбередим

и то, что устаканилось - взболтаем.

Поможет ли? Бог весть. Не навредит.

Боль лижет руки и хвостом виляет.

И бабушка моя с небес глядит.

И бабушка твоя с небес кивает.

* * *

Этот ветер меняет окраску:

был - зелёный, теперь - голубой.

Не рыдайте, сосна, понапрасну,

не блестите на солнце смолой.

Он у вас загостился. Довольно.

Сыт по горло зелёной тоской.

Вольный ветер и пенные волны

и просоленный воздух морской.

* * *

И, не вступая в перебранку

с зимой, с ума её сводя,

март оглоушил спозаранку

бесцеремонностью дождя.

От неизбежности руками

февраль, рыдая, разводил;

и не хватало этой драме

лишь пастернаковских чернил.

ПИНСКУ

Чужой - но только не деревьям,

всё понимающим без слов,

не пуху тополей, не перьям

порозовевших облаков,

не бронекатеру у Пины,

не танцплощадке на замке,

не выпитой до половины

бутылке вермута в руке…

Иду, неузнанный, вдыхая

неповторимый аромат

давно потерянного рая,

напоминающего ад.

* * *

Длинный список побед и потерь

разорвал на мельчайшие клочья

и смертельно устал и вспотел,

как неопытный чернорабочий.

Чистый лист - ни потерь, ни побед.

Всё с нуля. Всё сначала, как прежде.

И туннель, и мерцающий свет,

и рабочие в белой одежде.

СЫНУ

Я тебе расскажу без утайки

не весёлые байки свои

про страну, где закручивать гайки

равносильно признанью в любви

Ты послушай... Послушай... Не хочет.

Ты послушай... Послушай... Уснул.

И во сне на иврите бормочет.

И поёт за окном есаул.

* * *

Нас запустили на орбиту,

я спутник твой, ты спутник мой,

чтобы исследовать обиду

невозвращения домой.

И мы летаем, недобитки,

и перевыполняем план,

свои обиды и обидки,

утаивая от землян. 

* * *

Всё сошлось. Перепроверили.

Разве только что чуть-чуть.

И в небесной бухгалтерии

штамп поставили на грудь.

И такую расчудесную

жизнь вставанием почти,

разрывая клетку тесную,

как рубаху на груди.

И навеки обречённое

не увидеться с тобой

сердце выпорхнуло чёрное,

тая в дымке голубой.              

* * *

У друга нараспашку

рубашка и душа,

на белую ромашку

он смотрит, не дыша.

Не может наглядеться

мой постаревший друг.

И пойманное сердце

о клетку тук да тук.

* * *

Ты действительно думаешь, что

проживёшь без меня, дорогая?

Что уйдёшь налегке, без пальто,

улыбаясь, из нашего рая?

Понадеялся, что не уйдёшь.

Просчитался. Ушла в самом деле.

И тебе аплодировал дождь

посреди января и метели.

* * *

Я сяду на троллейбус-"бэшку",

и по Садовому кольцу

с чужим народом вперемешку

поеду к своему концу.

На полусогнутых, на слабых,

в последний путь, не в первый раз

подпрыгивая на ухабах

и в душной тесноте трясясь.

Свою отпраздновав победу

не чокаясь, один в толпе,

трамвайной вишенкой уеду

в троллейбусе маршрутом "Б".

* * *

За окном меняется пейзаж:

лес сменяет озеро, поле - луг,

едешь, неприкаянный, как Бумбараш

и уставший от стольких с собой разлук.

На перроне остался не ты - другой,

он рукой махал и смотрел вослед.

Иностранец! По-русски ни в зуб ногой.

Всё отдал бы, наверно, за "красный свет".

Но "зелёная улица" навсегда

скорому поезду твоему.

Бесконечные встречные поезда,

Города, обезлюдевшие в дыму.

Принесёт проводница холодный чай

в подстаканнике с надписью "МЖД";

на расспросы спутников не отвечай,

на вопрос:" где выходишь?" скажи: "везде".

И, действительно, выйди, когда уснут

пассажиры скорого мёртвым сном.

И в 00 часов и в 00 минут

провожавший исчезнет. Забудь о нём.

* * *

То не боль головная,-

то сквозная дыра,

в ней бессонницы стая

гнёзда вьёт до утра.

И ни сна, ни покоя,

ни покоя, ни сна…

И, как минимум - вдвое

ярче светит луна.

Темнота растворилась

в тишине, как в воде;

за ночь боль оперилась,-

стало тесно в гнезде.

И к утру, наконец-то,

где-то ближе к шести,

засыпаю, как нецке

у японца в горсти.

* * *

Я младшему брату оставлю

на память свой тельник, а сам

уйду, очарованный далью,

к далёким, как смерть, небесам.

Где стану на якорь, где стану

свободным от прошлого - и

вовек не сидеть капитану

и спирт не глушить на мели.

Обратно, обратно, обратно

уже не вернусь никогда.

И смотрит на младшего брата

с небес голубая звезда.