ОБЪЯСНЕНИЕ В ЛЮБВИ
И. Б.
О путешествиях приятней рассуждать
или рассказывать, чем, скажем, в самом деле
кормить клопов в каком-нибудь мотеле
да «мух давить», разглядывая блядь
провинциальную (но сей соблазн под стать
желанью странствовать: вот так на каравелле
отчалишь еле – хочется блевать).
С утра курить рассеянно в постели
и только в полдень выехать опять.
Считать столбы, несущиеся вспять,
и вспоминать, как тёрлось тело в теле.
При слове «родина» в груди какой-то ком.
Я побывал там после перестройки.
И каждый был, ей-ей, со мной знаком.
Я в гости зван был парнем, что в райком
меня таскал и «Сказкою о Тройке»
сполна попотчевал. Но той головомойке
уже лет двадцать. Как финал попойке,
с его подругой я такое в койке
выделывал, что – расскажи тайком –
Вы б принялись трудиться кулаком.
Вот телефончик Людки (или Зойки?).
В Венеции, пожалуй, нюхать гниль
приятней, чем на Мойке или Пряжке.
Но в Северной столице-замарашке
есть тоже свой особый шарм и стиль.
На длань вождя всё так же гадят пташки,
но всяк завёл коль не автомобиль,
так телефон мобильный. И милашки
на вкус любой у «Идеальной Чашки».
Приятно жить: нашарить тапки, иль
с тоской глядеть на голубые ляжки.
Водить рукой нетвёрдой по бумажке.
Да Вы ж мертвы! Я, кстати, Вас – любил?..
НАЧАЛО ВЕКА
К. И.
Смотри-ка, век почти не тронут.
Отпразднуй первую весну!
Деревья вымокшие тонут
в проталинах. – И я тону.
Но нет вчерашнего кошмара,
и ничего не решено.
И где-то слышится гитара,
едва приотворишь окно.
Никак моё застряло дело?
Не утонул, так сел на мель.
А кошки смотрят обалдело
на ошалевшую капель.
ВЕСЕННИЙ ДОЖДЬ
О, сколько я извел чернил –
все на тебя одну:
где взять еще и слов, и сил?
Как чудно я тону!
Как наслаждаюсь я бедой,
вдыхая влажный мрак:
о чем поплачешь ты – седой
птенец, ворчун, дурак?
Приснятся сны, промчится век:
столетья – впереди;
и будет сыпать мокрый снег,
и будут лить дожди;
и будут радость и беда:
лови, спеши, изволь!
…Но навсегда… я навсегда
забуду эту боль.
ВЕТЕР
Осень небо топит в луже.
Набегает ветер на
дом картонный. Я простужен,
и простужена жена.
Неженатому-то проще:
ветры веют из страны,
где всю ночь гуляют в роще
белокожие слоны.
Носорогов тонкошкурых
непонятна маета.
Только кто же их, понурых,
приласкает иногда?
Носорогов тонкокожих
пожалейте, господа!
Ну и кто же, ну и кто ж их
приголубит иногда?
На восточном побережье
ветер с юга дует из
стран шенгенских. Много реже
из Чикаго веет бриз.
Ветер северный, паскуда,
спать сегодня не даёт.
Из Канады иль откуда
он берёт такой разлёт?
Небо осень топит в луже.
Набегает ветер на
дом картонный. Я простужен.
И простужена жена.
МИМОЗЫ
Снова зябкий запах дома,
пустовавшего немало.
Эта горечь так знакома.
Только поздно жить сначала.
Он прогреется не скоро:
вытирая пыль с трельяжа,
наблюдаешь в шапке вора,
обокравшего себя же.
Вот и мой водою ржавой
чашку, ждавшую полгода –
не замеченный державой,
не заметивший народа.
Не даривший незнакомке
ни мимоз, ни просто сердца.
Что потом поймут потомки?..
Не согреться, не согреться.
НОРВЕЖСКИЙ ЛЕС
Крылья мельниц ветряных,
руки девушек беспечных.
Погрусти о первых встречных,
позабудь пока иных.
Привокзальный ресторан,
полусумрак, полудрёма.
Из оконного проёма
чей-то манит чудный стан.
В три свечи дрожащий свет.
Зря не три глаза руками.
Всё сказали Мураками
и простой помещик Фет.
Уезжай, уже экспресс
подают к твоей платформе.
Будешь девам в униформе
напевать «Норвежский лес».
Уезжай, уже экспресс
подают к твоей платформе.
Голубь в окне ворону плечом
пихает, за корку споря.
А я – как в кино, я тут ни при чём,
я просто сижу у моря.
А вот – каблучками по мостовой,
качая бёдрами, мимо...
И я не у моря, я сам не свой:
это неисцелимо.
А ты на диване ревёшь ничком,
орёшь мне: «В окно не пялься!».
Три голубя над помойным бачком
кружатся в ритме вальса.
СЕРАФИМ
Я съел кружочек колбасы
и влез зачем-то на весы.
О господи спасы!
Но я поел ещё – на кой?..
Встал на весы одной ногой,
как был – нагой.
Кошмар какой!
Что делать, если не уснуть? –
И я поел ещё чуть-чуть.
Забыл к весам я вовсе путь,
хоть чуял – жуть!
Мне было очень нелегко.
Я пил парное молоко,
кумыс, айран, катык, кефир,
и ненавидел мир.
Я много пил и мало спал.
Стал шестикрыл и шестипал.
Душой дитя, судьбой – амбал.
Спешу на бал.
Ты вот что, – лучше помолчи
про колбасу и про ключи.
Про женщин и про кирпичи,
про обезьянку Чичичи.
Мол-чи
ПРИЧИТАЛКИ
I
А можно ландышей нарвать:
букет гвоздик купить в ларьке –
и заманить Адель в кровать.
С утра бессовестно зевать.
В Тибет уехать налегке.
Писать сонеты на песке.
Без сожаленья забывать.
Инжир на рынке воровать,
форель сачком ловить в реке;
с гребцом обняться в челноке.
II
Жить, изготовившись к броску?
Смени пяток советских пломб!
Цени в Онегине тоску,
ругай Гомера за апломб.
Любой квадрат – прищурься – ромб.
Прижми, прижми ладонь к виску! –
Не надо вовсе гекатомб:
и тыщи водородных бомб
страшней один обычный тромб
в твоём мозгу... твоём мозгу.
ДЕРЖАВА
Саше Леонтьеву
Как скучно в городе в июле.
Гнетёт и давит духота.
Все, кто сумели, упорхнули.
Все, кто остались, – как всегда
погрязли в грядках и ремонтах,
да смотрят в офисах в окно.
Давай поспорим о бальмонтах,
попьём холодное вино.
Как много пьющих и едящих!
Но что им радужные сны.
И верно: мало настоящих.
Ну и кому мы тут нужны?
Была ль и вправду величава,
прямолинейно говоря,