ИСААК ЮДОВИН

ПЕВЕЦ ТОСКИ ВСЕЛЕНСКОЙ

      Я человек: как Бог, я обречен

      Познать тоску всех стран и всех времен.

                                    И. А. Бунин.

До репатриации в Израиль мне казалось, что Иван Алексеевич Бунин, один из самых "ностальгирующих" русских писателей первой половины ХХ века, особенно страдал в эмиграции от безысходной тоски по России. Тогда я не думал, что ностальгия – это не только тоска по родине, но и по прошлому, по молодости и т. д. Теперь же я понял, что эмигранта Бунина не в меньшей степени преследовала, по его выражению, тоска "по настоящему в прошлом…" Очевидно, в эмиграции это чувство усиливается.

Наделенный от природы необычайной впечатлительностью, обостренным чувством жизни и богатейшим воображением, Бунин постоянно испытывал неодолимую тягу к милой его сердцу "старине", отдавался грусти и печали воспоминаний: "Неутолима и безмерна моя жажда жизни, и я живу не только своим настоящим, но и всем своим прошлым, не только собственной жизнью, но и тысячами чужих, всем тем, что современно мне, и тем, что там, в тумане самых дальних веков". ("Ночь").

Эта тяга к прошлому довлела над ним задолго до эмиграции. Уже тогда его манили к себе истоки исчезнувших цивилизаций, мир, который "везде исполнен красоты". Неудивительно, что серым, однообразным, томительным будням "бессвязной и бессмысленной жизни" Бунин предпочитал жизнь скитальческую, в постоянных странствованиях, дававших выход его любознательности и наблюдательности. Он много путешествовал в те годы не только по России, но и по Европе, по Ближнему Востоку, Малой Азии и Египту, по Индии и Цейлону. Обращаясь к далекому прошлому, Бунин не только искал ответы на мучившие его вопросы современности, но в то же время размышлял над проблемами мироздания, человеческой жизни и смерти, смыслом бытия в бесконечном и загадочном мире.

Тоска Бунина по прошлому, по молодости наиболее сильно проявилась на начальном этапе его эмигрантской жизни. Об этом свидетельствуют его дневниковые записи: "Нынче прелестный день, теплый – весна, волнующая, умиляющая радостью и печалью… Все вспоминалась молодость. Все как будто хоронил я – всю прежнюю жизнь, Россию…" (8 мая 1921 г.); "Солнце, облака, весна, хотя еще прохладно. Вышел на балкон – пятый час – в чистом, углубляющемся небе одно круглое облако висит. Вспомнил горы, Кавказ, небо синее, яркое и в нем такое же облако, только ярче, белее – за что лишил меня Бог молодости, того, теперь уже далекого времени, когда я ездил на юг, в Крым, молодой, беззаботный… Ах, как бесконечно больно и жаль того счастья". (7/20 февраля 1922 г.).

Быть может, именно поэтому для Бунина очень важно было оставаться молодым в душе, вновь пережить то, что переживалось им в молодости, вызвать из прошлого романтику юности, те светлые чувства, которые раньше определяли эмоциональную направленность его личности, настраивали ее на одухотворенное отношение к окружающей действительности.

Я вновь грустил, как в юности далекой,

И слышал я, как ты вошла в мой дом, –

Неуловимый призрак, одинокий

В старинном зале, низком и пустом.

Я уловил из окон свежесть мая,

Глядел во тьму с тревогой прежних лет…

И призрак твой и тишина немая

Сливались в грустный, бледный полусвет.

                ("Стояли ночи северного мая…")

В первые годы жизни на чужбине Бунин не находил себе места от тяжелейшей депрессии, гнетущей, ноющей, скорбной тоски по родине, по прошлому. Его преследовали горькие раздумья об эмигрантской доле, о лишении родного крова.

У птицы есть гнездо, у зверя есть нора.

Как горько было сердцу молодому,

Когда я уходил с отцовского двора,

Сказать прости родному дому!

У зверя есть нора, у птицы есть гнездо.

Как бьется сердце, горестно и громко,

Когда вхожу, крестясь, в чужой, наемный дом

С своей уж ветхою котомкой!

Эти стихи он написал 25 июня 1922 г. Больше всего ему хотелось тогда забыть о жестокой действительности, порождавшей чувства одиночества, обреченности, отчаянья. "И не предвидится, да и не может быть впереди ничего, что могло бы рассеять мое теперешнее состояние: они, эти люди так называемой новой жизни, правы – к прежнему, к прошлому возврата нет… Состояние же мое заключается в том, что я непрестанно чувствую, как тлеет, рвется самая последняя связь между мною и окружающим меня миром, как все больше и больше отрешаюсь я от него и ухожу в тот, с которым связан был я не только весь свой век, с детства, с младенчества, с рождения, но даже и до рождения…" ("Несрочная весна").

Но постепенно Бунин начал приходить в себя, и тоска его становилась все более светлой и умиротворенной. В небольшом рассказе "Роза Иерихона" писатель вспоминает, что розой Иерихона назвали когда-то на Востоке "клубок сухих, колючих стеблей, который годы может лежать сухим, серым, мертвым. Но, будучи положен в воду, тотчас начинает распускаться, давать мелкие листочки и розовый цвет. И бедное человеческое сердце радуется, утешается: нет в мире смерти, нет гибели тому, что было, чем жил когда-то! Нет разлук и потерь, доколе жива моя душа, Любовь, Память!" Так утешается и Бунин, "воскрешая в себе те светоносные древние страны, где некогда ступала и моя нога, те благословенные дни, когда на полудне стояло солнце моей жизни… Роза Иерихона! В живую воду сердца, в чистую влагу любви, печали и нежности погружаю я корни и стебли моего прошлого…"

Вновь переживая в своих воспоминаниях те светлые чувства, которые он испытывал в прошлом, Бунин обнаружил луч надежды в зловещем мраке настоящего и пришел к выводу: "… от жизни человечества, от веков, поколений остается на земле только высокое, доброе и прекрасное, только это. Все злое, подлое и низкое, глупое в конце концов не оставляет следа: его нет, не видно. А что осталось, что есть? Лучшие страницы лучших книг, предания о чести, о совести, о самопожертвовании, о благородных подвигах, чудесные песни и статуи, великие и святые могилы, греческие храмы, готические соборы, их райски дивные цветные стекла, органные громы и жалобы…" ("Богиня разума").

Вера в то, что прошлое оставляет в наследство настоящему все лучшее, побуждала Бунина воспевать красоту и величие любви и доброты, составляющие божественное предназначение жизни: "Я иду, дышу, вижу, чувствую – я несу в себе жизнь, ее полноту и радость. Что это значит? Это значит, что я воспринимаю, приемлю все, что окружает меня, что оно мило, приятно, родственно мне, вызывает во мне любовь. Так что жизнь есть, несомненно, любовь, доброта, и уменьшение любви, доброты есть всегда уменьшение жизни, есть уже смерть…" ("Слепой").

Чем чаще Бунин погружался в прошлое, спасаясь от равнодушного и бессердечного настоящего, тем больше это прошлое превращалось в целебный источник, залечивавший душевные раны писателя, его ностальгию, которая своей беспросветностью неоднократно ввергала его в глубокую депрессию. Нет, он не избавился от ностальгии, но нашел лекарство от нее… в самой ностальгии. Лекарство, которое очищало его чувства и мысли оттого, что отравляло его жизнь. Речь идет о катарсисе (от греческого слова "katharsis – очищение).

Еще Аристотель рассматривал катарсис как очищение в результате вызываемых у зрителя переживаний страха, гнева, сострадания в процессе восприятия событий, происходящих в античной трагедии. Уже тогда этот термин вышел за рамки теории драматургии, все решительнее вторгаясь в разные области духовной культуры. По словам выдающегося знатока древнегреческой философии А. Ф. Лосева, "этот термин употребляется в античной литературе и в эстетическом, и в психологическом, и в этическом, и даже в религиозном значении. Эта многозначность не случайна, она является отличительной чертой античной эстетики. Катарсис, или очищение, о котором учит античная эстетика, не есть нечто только эстетическое, он относится и к морали, и к интеллекту, и к психологии, то есть ко всему человеку в целом". («История эстетических категорий». М., 1965, с. 89.) Кстати, сам Аристотель выводил катарсис не только за пределы трагедии, но и эстетики: "…энтузиастическому возбуждению подвержены некоторые люди, впадающие в него, как мы видим, под влиянием религиозных песнопений, когда эти песнопения действуют возбуждающим образом на душу и приносят как бы исцеление и очищение…" (Соч. В 4-х т. М., 1963, т. 4, с. 642).

Мысль Аристотеля о способности катарсиса исцелять получила свое воплощение в медицине. И в этом, прежде всего, заслуга Зигмунда Фрейда, успешно использовавшего катарсис в качестве метода психотерапии. Исходя из того, что произведения искусства очищают душу человека от угнетающих ее аффектов и тем самым облегчают ее состояние, Фрейд разработал учение о психоанализе. По сути дела, катарсис, перенесенный из эстетики в медицину, и положил начало психоанализу.

В свою очередь психоанализ открыл широкие возможности для плодотворного использования искусства в психотерапевтических целях. Театр, музыка, живопись, поэзия и другие виды искусства, воздействуя на эмоции и чувства человека, способны изменить его отношение к окружающему миру и к самому себе. Правда, далеко не всякое произведение искусства может играть роль катарсиса. Увы, немало фильмов и спектаклей, повестей и романов перенасыщено сценами насилия, жестокости, ужасов. Не случайно Платон, учитель Аристотеля, осуждал искусство (особенно музыку) за то, что оно развязывает эмоции, чувства, которые начинают доминировать над рациональным. Аристотель не был с этим согласен. Он считал, что искусство не нагружает, а разгружает, расслабляет эмоциональную сферу, а тот тип эмоций, который культивирует подлинное искусство, не только не подавляет рациональную сферу, но, напротив, оздоровляет ее.

Как показывают психологические исследования, эмоции и чувства отличаются многообразием различных качеств и оттенков. Эту их особенность очень важно учитывать при воздействии на них в определенных, в том числе и психотерапевтических, целях. Так, если ставится задача вызвать у человека чувство радости, то следует иметь в виду, что радость бывает и возбужденной (радость-восторг, ликование), и спокойной (растроганная радость, радость-умиление), и напряженной, наполненной устремленностью (радость страстной надежды и трепетного ожидания).

Примерно то же самое можно сказать и о чувстве тоски. Какая только не бывает тоска! И мрачная, и гнетущая, и разъедающая, и ноющая, и безысходная, и скорбная, и печальная, и светлая, и сладостная и т. д. Но не всякая тоска способна играть роль катарсиса, пробуждать в человеке "и жизнь, и слезы, и любовь". На это не в силах рассчитывать мрачная, безысходная тоска, которая не пощадила Маяковского. Другое дело, тоска светлая и умиротворенная, которая может одухотворять и облагораживать. Не такая ли тоска, утвердившись в Бунине к середине 20-х годов, помешала ему покончить с собой? Не она ли, как бальзам, возродила в нем "самое резкое смешение и печали, и радости, и личных чувств, и страстного интереса к жизни?.." (Автобиографическая заметка).

О своей удивительной способности погружаться в мир прошлого Бунин писал с присущей ему образностью и непосредственностью: "…десятки лет отделяют меня от моего младенчества, детства. Бесконечная давность! Но стоит мне лишь немного подумать, как время начинает таять. Не раз испытал я нечто чудесное. Не раз случалось: вот я возвратился в те поля, где я был некогда ребенком, юношей, – и вдруг, взглянув кругом, чувствую, что долгих и многих лет, прожитых мной с тех пор, точно не было. Это совсем, совсем не воспоминание: нет, просто я опять прежний. Я опять в том же самом отношении к этим полям, к этому полевому воздуху, к этому русскому небу, в том же самом восприятии всего мира, какое было у меня здесь, на этом проселке, в дни моего детства, отрочества!" ("Ночь").

Бунин предпочитал рассказывать о том, что было, что ушло из настоящего и стало достоянием прошлого. "Я не знаю, – писал А. Т. Твардовский, – ни у кого из русских поэтов такого неотступного чувства возраста лирического героя, – он как бы не сводит глаз с песочных часов своей жизни, следя за необратимо убегающей струйкой времени. Все ценнейшее, сладчайшее в жизни он видит, только когда оно становится воспоминанием минувшего". Не случайно Бунин любит, по словам Твардовского, "изображать людей пожилых и старых, близких ему памятью о прошлом, которое они склонны видеть больше с хорошей стороны, забывая обо всем дурном и жестоком, – близких и своей душевной настроенностью, чувством природы, складом речи, куда более поэтичным, чем у молодых с их развязностью на городской манер, непочтительностью и цинизмом". (А. Т. Твардовский. О Бунине. Собр. Соч. И. А. Бунина в 9 томах. Изд-во "Художественная литература". М., 1965, т. 1.)

Исследователи творческого наследия Бунина единодушно отмечают его необычайно тонкое знание механизма человеческой памяти, умение вызывать у читателя то, что стало достоянием прошлого. Михаил Рощин даже назвал свою статью о Бунине, посвященную 125-летию со дня его рождения и опубликованную в "Литературной газете", "Наукой помнить". В ней, в этой статье, приводится такая запись из дневника Бунина: "22.9.42. Мой отец, моя мать, братья, Маша (младшая сестра писателя) пока в некотором роде существуют, – в моей памяти. Когда умру – им полный конец… Все живее становится для меня мое прошлое. Вот вспомнил Птб. времени моего пребывания там в декабре 1896 г., Ольхину и т.д. – Боже, как все вижу, чувствую! " "Вот это, по словам Рощина, "Боже, как все вижу, чувствую!" и есть Иван Алексеевич Бунин. Лишь потому и мы, читая его сегодня, так все видим, чувствуем: как он, с ним вместе…"

Словом, Бунин прекрасно понимал, что, если бы не было памяти, не было бы прошлого. Без памяти мы были бы существами мгновения. Наше прошлое было бы мертво для будущего. Настоящее по мере его протекания безвозвратно исчезало бы в прошлом... Благодаря памяти в единстве нашего сознания отражается единство нашей личности, проходящее через весь процесс ее развития и перестройки.

По всей вероятности, Бунину было известно положение Платона, что познание – это анамнез, т.е. некая форма воспоминания, реактивация того, что уже изначально есть в глубинах нашей души. По Платону, душа бессмертна и рождается много раз (великий грек верил в инкарнацию души). Душа, стало быть, видела все, и вся реальность для нее доступна, как по ту сторону мира, так и по другую. Если это так, то нет ничего проще, чем увидеть, как душа познает и понимает: она извлекает из самой себя истину, которой владеет как своей сутью. Вот это извлечение из себя и есть воспоминание, анамнез.

То, что Бунин придавал особое значение процессу воспоминания в человеческой жизни, вовсе не означает, что он рассматривал его целиком и полностью в духе платоновского понимания познания. Но, похоже, что Бунин, как и Платон, верил в бессмертие души и даже в ее реинкорнацию, т.е. перерождение душ в разных живых существах. "Мое рождение, – читаем мы в рассказе "Ночь", – никак не есть мое начало. Мое начало и в той (совершенно непостижимой для меня) тьме, в которой я был зачат до рождения, и в моем отце, в матери, в дедах, прадедах, ибо они тоже я, только в несколько иной форме, из которой весьма многое повторилось во мне почти тождественно… Не понимая, не чувствуя своего рождения, я не понимаю, не чувствую и смерти, о которой я тоже не имел бы даже малейшего представления, знания, а может, и ощущения, родись я и живи на каком-нибудь совершенно необитаемом, без единого живого существа, острове. Я всю жизнь живу под знаком смерти – и все-таки всю жизнь чувствую, будто я никогда не умру".

Не это ли осознание Буниным того, что у него нет ни начала, ни конца, делало его способным особенно сильно чувствовать не только настоящее, но и прошлое, не только самого себя, но и других, не только свои, но и их радости и печали, их тоску по прошлому... Однако, это было бы, по убеждению Бунина, невозможно, если бы он не прошел долгий путь многочисленных перевоплощений и, следовательно, не обрел бы то богатство способностей, в том числе и способность особенно живой и образной (чувственной) Памяти, которые достались ему в наследство от его предков.

В том же рассказе "Ночь", самом, пожалуй, философском из всех рассказов Бунина, он задается вопросом: "Кто и зачем обязал меня без отдыха нести это бремя – непрестанно высказывать свои чувства, мысли, представления, и высказывать не просто, а с точностью, красотой и силой, которые должны очаровывать, восхищать, давать людям печаль и счастье?" Очевидно, заложенная в нем потребность не только утешать себя, но и других, пробуждать в них Любовь и Доброту в противовес ненависти и жестокости.

С тех пор, как я, репатриировавшись в Израиль, вновь заинтересовался Буниным-человеком и художником, я стал, как мне кажется, иначе реагировать на все происходящее со мной и вокруг меня. Бунин помог мне (и не только мне) почувствовать и осознать, какое значение может иметь в нашей жизни прошлый эмоциональный опыт. Ведь, как известно, положительные или отрицательные чувства не исчезают бесследно, а запоминаются и воспроизводятся при определенных условиях. К.С. Станиславский писал: "Подобно тому, как в зрительной памяти перед нашим внутренним взором воскресает давно забытая вещь, пейзаж или образ человека, так точно в эмоциональной памяти оживают пережитые раньше чувствования. Казалось бы, что они совсем забыты, но вдруг какой-то намек, мысль, знакомый образ – и снова вас охватывают переживания… Раз вы способны бледнеть, краснеть при одном воспоминании об испытанном, раз вы боитесь думать о давно пережитом несчастии – у вас есть память на чувствования, или эмоциональная память". (К. С. Станиславский, Собр. Соч. в 8-ми томах, т. 2 М. "Искусство, 1954, с. 217".) Если бы человек навсегда забывал чувство радости и удовлетворения от совершения благородного поступка, так же, как и чувство стыда, вызванное дурным поступком, он имел бы слабое побуждение к благородным делам и к воздержанию от дурных. Только благодаря памяти чувств становится возможным глубокое проникновение в субъективное состояние другого человека, адекватный эмоциональный отклик на его переживания, активное и действенное сочувствие ему.

На примере Бунина можно убедиться в том, что память сердца увеличивает богатство и разнообразие эмоциональной жизни, поскольку источником чувств является не только настоящее, но и прошлое. Это особенно важно учитывать эмигрантам. Обращаясь к прошлому эмоциональному опыту, они способны нейтрализовать отрицательные чувства, возникающие в настоящем. Впрочем, не только эмигранты должны с этим считаться. Любой человек может оказаться в ситуации, когда он нуждается в чувствах, которые хранятся в кладовых его эмоциональной памяти.

Но если в потоке воспоминаний чувства, испытываемые в прошлом, в том числе и тоски, появляются в настоящем стихийно, хаотично, импульсивно, то вряд ли они помогут людям в решении сложных жизненных задач. Иначе говоря, надо, как это делал Бунин, чтобы воспоминания представляли собою сознательный, упорядоченный, целенаправленный процесс, чтобы извлечение чувств из прошлого носило избирательный характер. Так, в отношении к ностальгии важно вспоминать не обо всех подряд событиях и эпизодах прошлой жизни, а лишь о таких, которые пробуждали бы чувство тоски, но не какой угодно, а только той, что призвана стать катарсисом.

И когда теперь меня начинают одолевать стрессовые приступы, порожденные болезненными эмигрантскими проблемами, я погружаюсь, как учит Бунин, в прошлое и стараюсь оживить в себе именно те чувства, которые помогают бороться с безысходной, леденящей душу тоской. Не берусь утверждать, что это мне всегда удается. Но во всяком случае я уже не чувствую себя таким беспомощным и обреченным, как раньше.

Когда-то замечательный русский поэт Е. А. Боратынский, современник А.С. Пушкина, писал: "Болящий дух врачует песнопенье" (к слову сказать, Пушкин очень высоко ценил поэтический дар Боратынского: "Он более чем подражатель подражателей, он полон истинной элегической поэзии… После него никогда не стану печатать своих элегий…"). Среди настоящих русских поэтов не было недостатка во врачевателях духа. Для Ивана Алексеевича Бунина это было высшим смыслом творческой деятельности. Даже в ужасные годы глобальных катаклизмов (социальных, политических, военных и т. д.) он не мог изменить своему призванию – быть врачевателем души.

Этой краткой жизни вечным измененьем

Буду неустанно утешаться я, –

Этим ранним солнцем, дымом над селеньем,

В алом парке листьев медленным паденьем

И тобой, знакомая, старая скамья.

Будущим поэтам, для меня безвестным,

Бог оставит тайну – память обо мне:

Стану их мечтами, стану бестелесным,

Смерти недоступным – призраком чудесным

В этом парке алом, в этой тишине.