ВАДИМ СКУРАТОВСКИЙ

ПОСМЕРТНАЯ СУДЬБА ТВОРЧЕСТВА ЛЕСИ УКРАИНКИ

Странная, очень странная посмертная судьба талантливейшего поэта и драматурга Леси Украинки (настоящее имя и фамилия Лариса Петровна Косач-Квитка). Множество памятников, мемориальных досок. Библиотеки диссертаций. Монографии. Музеи. Разнообразные ритуалы памяти о ней. От улиц, названных её именем, до самых торжественных собраний, ей посвящённых.

Вместе с тем, похоже,  мы имеем дело с интерпретационной катастрофой  вокруг этого имени. Дело не только в чудовищном формализме недавней советско-государственной лицемерной обрядности, поставившей памятники и развесившей доски. И не только в беспомощности учебных курсов, не столько останавливающих детский и студенческий зрачок на писательнице, сколько отвращающих от неё.

... Предшествующая эпоха изобиловала почтовыми марками и открытками с изображением украинской поэтессы (1871-1913). Но демонически замалчивалась страшная «послереволюционная» участь решительно всех родственников Леси Украинки, всего её окружения – либо бесконечно униженных, либо вовсе уничтоженных. Длиннейший мартиролог, сопровождавший имя Леси Украинки, запрещалось даже упоминать. Сёстры – в изгнании, муж – в ссылке. Все литературные соратники, друзья – да и недруги, – пройдя все круги чекистского ада, нашли там свой конец. Без них даже сдержанно-объективное воссоздание биографического и творческого облика писательницы остаётся невозможным. Проще ведь поставить ещё один плохой ей памятник, чем, скажем, хотя бы упомянуть о тех людях.

Нескончаемая пустая государственная похвала великому поэту со временем делает невозможным любой серьёзный историко-литературный разговор о нём. Система бесстыдно подверстала поэта Лесю Украинку к своим пустотам. Государственное громыхание её имени без особенного объяснения причин. Все те памятники – деталь гигантского идеологического камуфляжа.

Начало незабываемых восьмидесятых. Я, игрою чиновничьего случая, оказался в странной для себя роли заместителя директора по научной части – в Киевском литературно-мемориальном музее Леси Украинки. Неожиданное появление разъярённого гостя - с - Лубянки: «Почему я, профессиональный контрразведчик, должен заниматься вами?!» (Очень хороший вопрос. В самом деле. Что ему здесь нужно?). Затем угрожающие звонки из «железнодорожного» райкома, с партийных своих высот присматривающего-надзирающего за музеем: всё-то там не то и всё не так. Замыкает этот треугольник группа бдительных товарищей из Союза писателей. Тогда ещё национально малосознательных. Меня они собираются вызвать на заседание некоей комиссии, усмотревшей в моей музейной деятельности (а особенно в лекциях по украинской литературе ХIХ века) «националистические извращения»...

В какие-то тартарары провалились те лубянские литературоведы; их коллеги из Союза писателей давно превратились в патриотов самого последнего помола. И вовсе куда-то исчез тот кафкианский райком. Но современности всё ещё недосуг заняться Лесей Украинкой.

Разумеется, проще снова объявить Лесю Украинку поэтом общегосударственного значения, равным в своей патриотической сознательности упомянутым писателям, так сказать, прямой их предшественницей. Но, как когда-то говорил её коллега и почитатель, Арсений Тарковский, «только этого мало». Всего лучше взглянуть на Лесю Украинку вне какой-либо конъюктуры, в собственном её историческом контексте.

Леся Украинка – великое дитя великого ХIХ века. Чьим главным содержанием, при всей его внешней неистовой пестроте, был некий колоссально задуманный цивилизованный проект, состоящий из изошрённого индивидуализма и столь же доброкачественного коллективного пафоса. Повсеместная воля к созданию справедливого мира, в котором будут приведены в равновесие гордое человеческое самостоянье и социализм всех его оттенков, справедливость юридическая и, скажем так, мистическая, суверенность отдельной человеческой личности и личность каждого народа.

Леся Украинка, племянница изгнанного из своей страны Михаила Драгоманова (сегодня его имя присвоили Киевскому педагогическому университету), как бы самим собой олицетворявшего тот проект, целиком вышла из того пафоса. Лирическое напряжение её дебюта воссоздаёт весь строй, психологический спектр тогдашнего общеевропейского строительства. История-в-лесах! Творческий порыв, в котором есть и должно быть место и «мне», и моему народу, временно, только временно затерявшемуся на окраине истории.

Как это и происходит в лирике, яростные волевые порывы здесь перемежаются с тем, что в ту пору называли рефлексией и резиньяцией (покаянным размышлением). Паузы в тех порывах. Амплитуда её стиха постоянно колеблется меж тех двух его полюсов. Но в общем Леся Украинка предстаёт тогда – именно как участница названного великого строительства. Она на его рабочих лесах. Вместе с ней украинское слово, впервые поднятое на такую высоту, теперь напитанное всеми мировыми смыслами и отголосками. Отзывающееся на все сигналы, все темы мирового литературного репертуара. Род лирический в самом органическом сочетании с собственным родом. Родовым, национальным началом. Леся Украинка всю жизнь, словно пчелиный улей, будет звучать – всей неисчерпаемой акустикой украинского музыкального фольклора. А более всего – её родной Волыни. Звучащие стихи, преломляющиеся в письменное, но ту акустику сохраняющие.

Но вот порог теперь уже прошлого века, о который и споткнулось всё европейское человечество. Один умный и злой критик упомянутого проекта, уже в чумном разгаре того века, задался вопросом: как всё-таки могло случиться, что огонь, столетие манивший человечество, в конце концов оказался огоньком лампы тюремного сторожа, мерцающим за зарешеченным окном?

На этот вопрос в современном мире никто не может ответить. Но вот Леся Украинка одной из первых расслышала, как время как бы преломилось, как в нём зазвучали грозные и тяжкие ноты, недоступные тогдашнему слуху.

Леся Украинка биографически вышла из стихий украинского народничества. Но она сразу же отвергла в нём наивные представления о подчинённой, служебной роли художника, написав об этом целую драму из раннеамериканской действительности («В пуще»). Но она, как может быть никто тогда, понимала искусство, как сейсмограф, запечатлевающий содрогание утроб мировой истории. Её страшные подземные толчки.

В 1900-х она становится прогностом поразительной, до сих пор неоценённой энергии. Прогноз, предвестие близкого грядущего – на её театре, в её драмах, представляющих всю сцену мировой истории.

По известному выражению, историк предсказывает события «назад». Леся Украинка-драматург – автор исторических сюжетов, которые всецело обращены в будущее – и достаточно к ней близкое, и то, которое нами, похоже, не изжито; и, похоже, даже то, которое нам ещё предстоит.

Полной горстью писательница берёт сюжеты именно из такого прошлого, которое обладает, наиболее высокой степенью, скажем так, модельности. Из прошлого библейского, ветхо- и новозаветного. Из античного. И из новоевропейского. От ренессанса и барокко до Французской революции.

Одна маленькая писательница как-то, по своему точно, сказала об этом грандиозном театре большой писательницы: «Переодетая украинская действительность». ...Переодетая, скажем от себя, в исторические сюжеты мировая действительность ХХ века. Приближающаяся. Но уже здесь, на том театре, запечатлённая.

Поразительно.

И уже совсем удивительный последний акт того театра. Драма-феерия, написанная на одном, увы, уже убывающем дыхании. «Лесная песня» (1912), в которой художница возвращается к «своему», родному, даже «местному» волынскому фольклору, но сообщает ему самый грандиозный смысл. Мир, космос, ощущающий свою гармонию единственно через человека. И единственно человек – ту гармонию здесь нарушает...

Владимир Вернадский, первым предсказавший появление ядерной физики едва ли не ровно за сто лет до Чернобыля, – на закате своей жизни, когда ассистировал создание советского ядерного оружия, по преданию, постоянно перечитывал ту загадочную «феерию».     

В первые же годы ХХ века Леся Украинка провидчески написала, адресуясь к массе: «Море людское, ты сила народная, из чего же себе ты оружье скуёшь? Что восстанет на месте пустом того мира, что ты разобьешь?» (Перевод с укр.).