ЕЛЕНА СКУЛЬСКАЯ

АМЕРИКАНСКИЕ ДЕРЕВЬЯ ДЛЯ НУЖД БЮРОКРАТИИ

Когда я спросила Катю Довлатову, что изменилось в Америке после 11 сентября, она ответила: два месяца никто не матерился в Манхэттене, а потом все пошло по-старому.

Роман Каплан, питерский филолог и хозяин знаменитого Нью-йоркского «Русского самовара», созданного им вместе с Михаилом Барышниковым и Иосифом Бродским, добавил к Катиным словам: богатые русские разлюбили Нью-Йорк. Еще бы! Их заставляют раздеваться, снимать обувь, босиком проходить через контрольные ворота, отвечать на вопросы…

Действительно, бдительная подозрительность достигла устрашающих размеров: в приземистых и темноватых необъятных пространствах аэропорта Нью-Арка, напоминающих тюремные фантазии из «Приглашения на казнь» Владимира Набокова, готовишься к худшему, и когда полицейский у стойки указывает тебе на ошибки в многотрудной анкете, понимаешь, что сейчас тебя обвинят в покушении на Соединенные Штаты и запрут где-нибудь навсегда без права переписки.

Кстати, переписка с гражданами по любому поводу – любимейшее занятие американской администрации. «Сколько на нее изводится деревьев!» - жалеет Катя Довлатова. И по этой ее фразе проходит граница двух культур – русской и американской. Мы жалеем бумагу, на которой можно было бы написать множество хороших книг или признаний в любви, они жалеют живые деревья, погубленные ради мертвой прихоти.

МИСТЕР И МИССИС СМЕРТЬ ПРИБЫЛИ. Хеллуин – один из любимейших праздников американцев. Задолго до торжества на лужайках перед домами разбиваются кладбища, развешиваются на ветвях любимые трупы, шьются костюмы чудовищ и кроятся маски вампиров.

Когда-то ночной праздник 31 октября возник, чтобы отгонять от дома злых духов, но сегодня игры с бесами и демонами обнаруживают просто здоровую протестантскую психику без излишнего фанатизма. К тому же большинство американцев не воспитывалось ни на «Вие», ни на «Страшной мести» Гоголя, ни на «Семье упыря» Алексея Константиновича Толстого.

В штате Нью-Джерси, в городке Спарта, живет улыбчивый, сорокалетней, преуспевающий инженер Эдвард Карафа. Весь свой изобретательский гений, все свое свободное время он посвящает созданию все новых и новых чудовищ и монстров. Жена и двое детей в восторге от его изобретений.

В нынешнем году Эдвард создал возле дома поющее кладбище. Под многочисленными бутафорскими надгробиями покоятся знаменитые певцы минувшего. У кладбищенского входы вывешена вся концертная программа; можно сделать выбор, нажать на кнопку и из-под могильной плиты запоет, например, услада моей молодости Элвис Пресли. Соседские дети с утра собираются перед домом Карафа и пополняют свое музыкальное образование. Поет квартал!

Но все это только начало. В саду лежит в корзине отрубленная голова. «Сейчас я приведу ее в действие!» - обещает Эдвард, и внезапно из мертвого горла толчками начинает выплескиваться кровь. Только затихла красная влага, как задергался скелет на крыше – он свесил ноги к окну второго этажа и лязгает зубами. На дереве ожил удавленник, он машет руками, шевелит затекшими ногами, сбивает ослабевшие осенние листья. А к дому уже подкрался Фреди Крюгер из «Кошмара на улице Вязов», длинными ногтями-ножами он скребется в дверь, и ночью ему придется открыть. Хорошо! Эдварду везет: его младший сын родился точно в Хеллуин, и теперь любимый праздник стал двойным.

А в Нью-Йорке проходит карнавал, на который мы отправляемся

С Леной Довлатовой, раздобыв костюмы. Я – обычным чудовищем, она – кровавым палачом. К центру стекаются удивительные персонажи, красиво нарисованные в теплых сумерках. Вот покачивается на шпильках совершенно голая молодая женщина, покрытая золотой краской; ведет за руку дочку лет семи, одетую благопристойно и торжественно. Вот стайка молодых людей в мини-юбках, длинноволосых париках и с накрашенными губами; игриво подмигивают мужчинам, развратно похохатывают; впрочем, что же это я нашла в них удивительного по нынешним временам?! А дальше – черти, змеи, монстры, вампиры, драконы, роботы, статуи. На открытой машине провозят высоченное распятие с инвалидом войны,- карнавал не без политической подоплеки. То и дело из машин выскакивают Буш и Кери, стараясь перекричать друг друга; над ними смеются, с ними фотографируются, хотя при дневном свете американцы довольно серьезно относятся к выборам, и победа Буша, состоявшаяся через несколько дней, одних заставила торжествовать, а вторых буквально рыдать в голос, не стесняясь. Нередко политическое несогласие поселяется прямо за обеденным столом, где состоятельные родители – республиканцы, а творческие дети-разгильдяи – демократы.

Во время карнавала никого и ничем невозможно шокировать – ни наготой, ни экстравагантностью; все принимают правила игры, все и со всеми танцуют и обнимаются, мишура, блестки и краска сыплется с лиц, счастье и хохот. Совсем уже глубокой ночью мы сидим с Леной в открытом итальянском кафе, заказываем непомерные порции мороженого, а за соседним столиком Америка возвращается к привычному своему состоянию – молодая влюбленная пара рассчитывается за ужин: они делят сумму  пополам и долго обсуждают, кому из них следует доложить доллар, не поддавшийся точному делению. Потом нежно обнимаются и уходят…

«А БЕЛЫЕ ДОЛЖНЫ ДВА ДОЛЛАРА». Мои друзья Люда и Володя Вейсманы (она- известный инженер-строитель, он - инженер-механик, убежденные республиканцы, поскольку считают, что в свое время насмотрелись в Советском Союзе на воплощение программы демократов) пришли в необыкновенно веселое расположение духа, узнав, как я представляю себе настоящий американский мюзикл на Бродвее. В моем воображении подобное зрелище должно было сопровождаться дорогим лазерным шоу, пиротехническими эффектами, обильной белой пеной, стекающей в зал, и прочими блестящими или шумными украшениями.

- Подобные представления в Америке, - объяснили они мне, - можно найти только на Брайтон-Бич, в русских ресторанах, где принято есть под музыку и танцевать во время еды. Но вы, впрочем, и строите свои представления об американском образе жизни по тем идиотским дешевым фильмам, которые закупаются вашим телевидением, Макдоналдсам и таперам из русских ресторанов.

Словом, меня повели на Бродвей на знаменитый мюзикл  «Чикаго» с хореографией Боба Фосса и участием Вайна Бради – популярнейшей музыкальной и телезвезды.

Настоящий американский мюзикл предельно аскетичен. На сцене ступенчато располагается оркестр; у каждого музыканта за время спектакля есть соло, дирижер – одновременно драматический артист, ведущий свою не только музыкальную, но и пластическую партию. Далее – живой вокал, безупречно звучащий в самых невероятных положениях артиста – на шведской стенке, вниз головой, в полете, в танце. И – никакой фонограммы! Танцы, требующие мощнейшей физической подготовки. И никакого намека на варьетешный разгул, где «девочки танцую голые, а дамы в соболях». Это зрелище нам легче всего сравнить с цирком, с выступлениями воздушных гимнастов и акробатов: и они выходят в трико, но ничего эротичного, ничего сексуального подобное раздевание не вызывает. Форма мюзикла совершенно лишена эмоционального напряжения: мы никому не сочувствуем, никому не сопереживаем, мы реагируем смехом на кое-какие реплики, но в целом нас волнует только цельность и гармоничность соединения музыки, вокала и пластики.

Артисты легко, как в цирке клоуны, общаются с залом. В финале чернокожий Бради попросил внести по доллару в фонд помощи артистам, заболевшим СПИДОМ, и женщинам-актрисам, страдающими раком груди, и добавил: «А богатые белые из первых рядов могли бы сдать и по два доллара!» Оказывается, по нормам американской политкорректности, черные могут говорить о цвете кожи, белые – нет. Кстати, жена у Бради белая. И в этом свете, а так же в разумении своей звездности, он никогда не откажется пошутить на острую тему.

Поражают внешние данные исполнителей: они совершенно не претендуют на красавиц и не демонстрируют юные прелести. Как и цирковые артисты, они обязаны выполнять безупречно свои номера, но могут при этом разменять пятый десяток, иметь короткие ноги, сильно оттопыренную задницу типа «попа за углом» и даже небольшой животик.

Люди в зале одеты более, чем просто, хотя хорошие билеты стоят по сто долларов и, совершив такую трату, кажется, можно одеться нарядно. Но нарядно, опять же, одеваются только наши, да и то не в театр, а в ресторан.

На Брайтон-бич неторопливо гуляют по берегу океана по дощатой набережной. Волны мягкой тряпкой для пола вяло постирывают песок. В магазинчике-забегаловке две родимые тетки, способные войти в двери только боком, с алыми губами-сердечками, идеально соединяющиеся с духами «Красная Москва», присели отдохнуть за дальний столик, укрытый знакомой до слез клеенкой, протершейся на сгибах. Перед ними селедка, разделенная на нежадные полновесные куски, лук репчатый, масло сливочное, белый квадратный батон, томно приседающий мякотью, когда его пытаются нарезать. Одна философски объясняет другой:

- Он мне говорит: Софа! Нет, ты послушай: он мне говорит: Софа, где ты работаешь?! А где я работаю?! Какая разница, где я работаю, если все равно скоро конец Света! Нужно все равно где работать и много кушать. Чтобы встретить без всяких хлопот конец Света.

- Будем кушать и ждать конца Света, - соглашается вторая.

Мы ищем нож, чтобы разрезать пирожное.

- Что вы молчите, женщина, берите наш нож! – приглашает та, что первая догадалась о близящемся конце Света.

К ножу прилип кусочек селедочной серебряной жести; я колеблюсь.

- Ты не видтшь, они нами брезгуют! – комментирует вторая.

- Ничего-ничего, все равно конец Света,- и первая миролюбиво вытирает селедочный нож о край клеенки и только потом отдает его нам со всей торжественностью.

На одном из домов вывеска: «Говорим по-английски».

ПОД ПАМЯТНИКОМ БРОДСКОМУ. Американцы ходят в рестораны с единственной целью – поесть. Даже в самом дорогом заведении, где у каждого свой официант, готовый в любой момент принести любое блюдо любой кухни мира, не принято оставаться после десерта, а если нарушить это негласное правило, то могут и намекнуть на то, что и другие поесть хочут. Люда, Володя и их друзья показали мне не один ресторан, доказывающий, что не все американцы не умеют отличить ножа от вилки, но все они умеют отличать котлеты от духовной жажды.

То, что подается у нас в одном флаконе, создается в специальных городах-развлечениях, например, в Атлантик-Сити, где зайдя в ванную комнату овального номера на семнадцатом этаже с видом на огни Манхеттена, сияющие в неоглядной дали, я почувствовала себя Шариком, попавшим в дом к профессору Преображенскому. Комната была подробна и нетороплива и предусматривала холл, джакузи, ванну в полу, душевую кабинку, туалет с настенным телефоном, белые халаты, шампуни, мыло нескольких сортов с одуряющим запахом.

В казино я видела человека, выигравшего пятьдесят семь тысяч долларов и спокойно заказавшего себе сок, видела дам, ставящих на кон фишки по тысячи долларов, видела одиноких странников, неустанно трясущих ручки игровых автоматов. Но самым главным оказался концерт группы «Чикаго», возвращающей себе популярность после бума 70-х. Классическая группа джаз-рока так двигалась и так зажигала, что внезапно зрители стали подниматься со своих мест и пританцовывать прямо у своих сидений. Пары тискались и нежничали, одиночки плясали, вертя головами и ягодицами, начавшими жить совершенно самостоятельной жизнью. Поразительно, но в этой ритмической оргии на совершенно равных правах бушевали двадцатилетние, тридцатилетние, сорокалетние, пятидесятилетние и, клянусь вам, даже почтенные старики и старушки,- седые и в строгих очках.

Совсем с другой целью идут в ресторан русские. Например, в «Русский самовар», где на втором этаже стоит скульптура Бродского и висит его портрет и где мне выпала честь читать стихи. Каждый вечер приходит туда к семи часам Роман Каплан; внизу, на стенах, висят рисунки Михаила Шемякина, шаржи на Евгения Рейна, портреты всех литературных знаменитостей, кто здесь бывал и кто здесь любим. Сам Роман похож на загорелого английского офицера колониальных войск, сыгранного Омаром Шарифом. Этим вечером он говорит исключительно строчками Пастернака, и если ты подхватываешь строфу, то он может отнестись к тебе благосклонно. После чтений, где был накрыт стол, приличествующий литературному собранию, он приглашает нас с Леной и Катей Довлатовыми вниз, под абажуры, во власть музыкантов с такими голосами, что может позавидовать Большой театр. Они поют русские романсы, Роман подпевает. О нем написаны книги, сняты фильмы, есть внушительные спонсоры у его литературно-ресторанного заведения. Елена Коренева, знаменитая актриса, полгода работала у него официанткой и гордится этим и написала книгу, в частности, о тех знакомствах, которые ей подарил «Русский самовар». Но Роман довольно равнодушно относится к своей популярности:

- Я всем благодарен и никому не должен! – произносит он фразу, которая конечно же завистливо запоминается всеми присутствующими.

А в Филадельфии, где устраивает литературные вечера известный поэт и издатель Игорь Михалевич-Каплан, принято бывать в ресторане под названием «Столовая», в рекламе которой сообщается, что следует мыть руки перед едой, а также, что «Щи да каша – пища наша». Игорь выпускает огромный ежегодный альманах «Побережье» отменного качества, на вечерах в его доме тесно сидят на полу и висели бы на люстрах, если бы можно было до них дотянуться, а потом пьют вино и говорят до рассвета… Когда я стала жаловаться, что, мол, вот утрачиваем мы в Эстонии свой русский язык, мне ответили: «Перестаньте жаловаться на пожар тем, кто уже стал погорельцем».

Катя Довлатова, унаследовавшая от отца буквально скульптурную совершенность формы, остроту, неожиданность и остроумие, если и начнет серьезно относиться к писательству, то осуществлять его будет на английском языке; многие мои друзья давно говорят по-английски, просто при мне стараются из вежливости вставлять в речь русские слова.

Но и на вечере в Спарте, организованном Людой и Володей в своем доме (тридцать лет назад моя четырехкомнатная квартира в Таллинне казалась им гулкой роскошью, теперь вся она могла бы уместиться в одной из их комнат) больше сорока человек просили еще и еще читать стихи, потому что соскучились по ритмам до душевной боли.

… После одного из литературных вечеров мы сидели у камина с моей таллиннской подругой программистом Ирой Корчемкиной, уехавшей в Америку с мужем больше десяти лет назад, но до сих пор рассматривающей свое американское пребывание, как временное, и читали предисловие к книге «О Довлатове», выпущенной Леной Довлатовой: «Прошло одиннадцать лет со дня его кончины. За это время его книги были изданы на многих европейских языках, а так же на японском и иврите». Довлатов стал классиком. Стал нашим тем, без чего невозможна современная словесность. В Бермудском треугольнике: Ленинград - Таллинн - Нью-Йорк. Значит, пока еще все в порядке.

А провожая меня на поезд из Филадельфии  в Нью-Джерси Ира попросила проводника повесить над моим сиденьем табличку с просьбой помочь «этой леди, которая плохо говорит по-английски, но все равно должна непременно сойти на своей станции». И все так и сделалось: и табличку прикрепили, и весь служивый люд, весь вагон сообщал мне сколько еще осталось мне станций и сколько минут; только одна женщина ничего не говорила, а в конце пути подошла и призналась, что забыла дома и очки и само расписание, а потому никак не способствовала успеху моего перемещения в американском пространстве, и пусть я на нее не сержусь…

Нью-Джерси, Нью-Йорк, Филадельфия - Таллинн