ЛЕВ ЛОСЕВ

ПАМЯТИ СЮЗАН ЗОНТАГ

Всякий раз, когда я видел Сюзан Зонтаг, мне вспоминались языковские строки о Денисе Давыдове: «Боец чернокудрявый, с белым локоном на лбу». Была у нее эта белоснежная прядь в густых  черных волосах. Да и вообще в этой американской интеллектуалке было что-то гусарское – и в безоглядной смелости ее атак, и в партизанской неожиданности рейдов по тылам зазевавшегося противника. Так, в 1967 году она махнула в Ханой. Как и большинство образованных американцев ее поколения, она была против войны во Вьетнаме, но пока ее сверстники размахивали плакатиками на безопасных университетских кампусах, Зонтаг отправилась прямо в логово официального врага своей страны, чтобы выразить поддержку дядюшке Хо.

Вьетнам сделал ее героиней и непререкаемым авторитетом в глазах американских леваков и пацифистов. Но на это ей, как мне кажется, было наплевать. Она явно предпочитала улюлюкающую публику рукоплещущей.

В феврале 1982 года она выступала в Нью-Йорке на грандиозном митинге в поддержку польской «Солидарности». То, что происходило в Польше в тот момент, – вспышка всенародного протеста против коммунистического режима, введение правительством генерала Ярузельского военного положения с соответствующими репрессиями, угроза советской интервенции, – создавало трудную проблему для американских социалистов и квазисоциалистов: социалистическое государство жестоко расправляется с подлинным рабочим движением.

Цель организаторов митинга была двоякой: отмежеваться от СССР и его ставленников в Польше как «ненастоящего социализма», но, что еще важнее, доказать, что положение трудящихся в Америке ничуть не лучше, чем положение гданьских рабочих, и что империалистическая политика Рональда Рейгана в Латинской Америке ничем не отличается от политики Брежнева в Центральной Европе.

В таком духе и высказывались на митинге писатели Гор Видал и Курт Воннегут, певец Пит Сигер и многие другие.

Того же аудитория ожидала и от Зонтаг, но под растущий шум и улюлюканье она заявила, что заблуждалась в течение тридцати лет. Как бы дразня левую публику, она сказала, что если представить себе человека, который тридцать лет читал только «Ридерс дайджест» и «Нейшн», то правду о коммунизме он бы узнал только из первого журнала («Ридерс дайджест» – консервативный журнал, особо презираемый левой интеллигенцией как «мещанский», тогда как «Нейшн» – главный орган левой, социалистически настроенной интеллигенции).

Относительно сравнения полицейских репрессий в Польше с полицейскими репрессиями в Сальвадоре и других латиноамериканских странах она согласилась, что сходство имеется, и сформулировала его так: «Коммунизм – это фашизм с человеческим лицом». Различие, сказала она, в том, что коммунизм – это более успешный фашизм. За свое прозрение она благодарила восточноевропейских друзей, в частности, Чеслава Милоша и Иосифа Бродского. Она процитировала Бродского: «Поляков хотят раздавить советскими танками и западными банками».

О ее многолетней дружбе с Бродским надо был бы рассказать отдельно. Скажу только, что они были идеальной диалогической парой. Одна наша общая знакомая как-то сказала мне: «Какое удовольствие следить за разговором Иосифа и Сюзан – словно чемпионы в пинг-понг играют!» По мне, так следить за игрой в пинг-понг, даже на чемпионском уровне скучно, но сравнение хорошее, потому что передает стаккато остроумных реплик, интеллектуальную силу трудных подач.

Конечно, свое поистине царственное положение в интеллектуальной Америке последней трети XX века Зонтаг завоевала не в застольной полемике и не на политических митингах, а за письменным столом. При этом ее романы такого уж большого успеха не имели – особенно ранние, 60-х годов, «Благодетель» и «Набор для смерти». Они были слишком тщательно сконструированы, слишком помнили о том, что они не просто романы, но экзистенциальные притчи в духе Камю и Беккета. Кстати, любовь к Беккету Зонтаг пронесла через всю жизнь и в 1992 году поехала в разбомбленное Сараево, чтобы там в качестве режиссера поставить «В ожидании Годо».

Романы, написанные ею в последние годы, принесли больше денег и славы, да и критика их встретила получше. Хотя был в рецензиях и такой оттенок: слишком уж опасно близко подходит автор к канонам и приемам массового чтива – и в «Вулканическом любовнике», романе о знаменитом любовном треугольнике адмирала Нельсона и лорда и леди Гамильтон, и в последнем романе «В Америке», о карьере эмигрировавшей в Америку польской оперной певицы. То есть под конец ее упрекали за то, недостаток чего ей ставили в вину в молодости, – за умение увлечь читателя интересным рассказом.

Но вот перед эссеистикой Сюзан Зонтаг устоять не мог никто. Ее книги-эссе «Против интерпретации», «Болезнь как метафора», «О фотографии» заставили целое поколение по-новому думать о литературной критике, о болезни и смерти, о самой фактуре жизни, наконец.

«Литературоведы облепили Беккета, как пиявки», – писала она в эссе «Против интерпретации» и в целом сравнивала современную критику и литературоведение с выхлопными газами и индустриальным загрязнением воздуха. Это были сильные, чересчур сильные метафоры, но они были необходимы в эпоху, когда интеллигенция разучилась испытывать наслаждение от текста, научившись интерпретировать его в духе марксизма, структурализма или психоанализа.

В «Болезни как метафоре» Зонтаг воюет против метафорики вообще. Она начинает с интересного исторического экскурса в литературу и искусство XIX века. До того, как в 80-е годы того столетия была открыта бактериальная природа туберкулеза, чахотке придавалось метафорически романтическое значение. Юный гений английской поэзии Джон Китс сгорел от злой чахотки, потому, видите ли, что его затравили критики-ретрограды, а красавица Виолетта Валери в опере Верди – потому, что ее осуждало лицемерное общество. После того, как профессор Кох разглядел в микроскоп туберкулезные палочки, с этим вздором было покончено. Болезнь надо не приукрашивать, а лечить. А в наше время, так же, как туберкулез в XIX веке, областью метафор становится онкология.

Во всем этом был глубоко личный пафос. Во-первых, Зонтаг чувствовала некую вину. Среди хлестких фраз в ее отчете о поездке в Ханой была и такая, подхваченная радикалами всего мира: «Белая раса – это рак человечества». Во-вторых, у нее в 70-е годы было обнаружено раковое заболевание. И свою болезнь, и свои заблуждения она атаковала в лоб и с отчаянной смелостью.

Я видел Сюзан Зонтаг всего раза три-четыре, в компании Бродского, а осмысленный разговор у нас получился только однажды, при первой встрече, в Анн-Арборе летом 1976 года. Представив меня, Бродский, видимо, в продолжение какого-то их разговора упомянул, что я был знаком со Шкловским. Зонтаг сразу атаковала тему в лоб: «Почему Шкловский подписал письмо с осуждением Пастернака?» Я по-английски тогда говорил очень скованно, что и определило спартанскую прямоту моего ответа: «Потому что он боялся». Я увидел на лице под черной копной волос с белой прядью растерянность: что большой писатель может быть трусом – этого Сюзан Зонтаг понять не могла.