«ГОРОД НАШ», ИЛИ СОН ГОРОДНИЧЕГО
Как известно, в ночь до получения письма от Андрея Ивановича Чмыхова городничему приснился сон: привиделись ему две необыкновенные крысы. «Право, пояснил он, – этаких я никогда не видывал: черные, неестественной величины! Пришли, понюхали – и пошли прочь»; снились они ему долго, до самого утра. Человеку, не знающему в деталях специальную литературу, невозможно решить, первым ли он придумал то или иное толкование намека в творчестве писателя, бывшего предметом бесчисленных книг и статей, а именно к таким писателям относится Гоголь. При беглом просмотре библиографии и комментариев ничего похожего на мои соображения не обнаружилось. В любом случае, даже если я не первый, большой беды от нижеследующих заметок не будет, так как я наверняка не повторяю нечто, всеобще известное.
Приведу всего лишь два примера из работ моих предшественников. Ю. Манн в книжечке «Комедия Гоголя ‘Ревизор’» (М., 1966, с. 36) упоминает «дурные предчувствия Городничего» (многие авторы пишут Городничий с прописной буквы) и ничего больше о них не говорит. Более подробны пояснения Э.Л. Войтоловской в пособии «Комедия Н.В. Гоголя ‘Ревизор’. Комментарий» (Л., 1971, с. 124-125): «Интересно, что реплика звучит как связное повествование, очевидно, потому, что толкование снов для городничего и подобных ему людей привычно и форма для них выработана жизнью. Городничий, как и Аммос Федорович, – охотник. Потому и снились ему (в рукописных редакциях) какие-то 'необыкновенные собаки: черные, не борзые, однакож и не лягавые’ (IV, 242). Но ‘черные, неестественной величины’, ‘необыкновенные крысы’ не только необычны, но и отвратительны. Видимо, потому Гоголь и останавливается на них; они поразили сознание городничего, испугали его. Письмо Андрея Ивановича Чмыхова упало на добрую почву. И.С. Тургенев вспоминает о чтении Гоголем ‘Ревизора’: ‘С каким недоумением, с каким изумлением Гоголь произнес знаменитую фразу Городничего о двух крысах (в самом начале пиесы): ‘Пришли, понюхали и пошли прочь!’ – Он даже медленно оглянул нас, как бы спрашивая объяснения такого удивительного происшествия. Я только тут понял, как вообще неверно, поверхностно, с каким желанием только поскорей насмешить обыкновенно разыгрывается на сцене ‘Ревизор’».
И.И. Панаев и В.Г. Белинский ... придавали сну городничего большое композиционное значение. Белинский писал о невежестве городничего, о роли для него мистической стороны жизни, несвязных и бессмысленных снов, имеющих для городничего ‘большое и таинственное значение’. Городничий не позабыл сна потому, что, ‘как нарочно’, он получил от приятеля уведомление, что ‘отправился инкогнито из Петербурга чиновник с секретным предписанием обревизовать в губернии все относящееся по части гражданского управления’. «‘Сон в руку! – восклицает Белинский. – Суеверие еще больше запугивает и без того запуганную совесть; совесть усиливает суеверие’».
По-моему, ни Войтоловская, ни процитированные ею классики ничего полезного о сне городничего не сказали. Белинский, пожалуй, дальше всех ушел от истины, и все потому, что рассматривал городничего как своего знакомого, а он фигура выдуманная, марионетка в кукольном театре и делает то, что ему приказывает ведущий за сценой. Разумеется, сон упомянут потому, что пришло письмо Чмыхова!
То, что крысы черные, придает им зловещий характер, но не делает их необыкновенными (какого же цвета им еще быть?). Размер – другое дело. Но главное, что они «пришли, понюхали – и пошли прочь». Не раз говорилось, что и настоящего ревизора, скорее всего, удастся провести, но по законам драмы нам не дано знать, что произойдет в шестом действии. Однако беспокойства по поводу городничего напрасны. Ему и вправду ничего не грозит, хотя причина не в том, что николаевская Россия погрязла во взяточничестве и не осталось в ней неподкупных чиновников. Речь ведь идет не о жизни, а о пьесе. Антон Антонович, подобно своему окружению, не реальное лицо, а литературный персонаж, и его поступки определены литературными условностями. Ему приснилось, что две (именно две) гигантские крысы понюхали – и пошли прочь (обратим внимание на взволнованное авторское тире, которое не воспроизвел Тургенев, и на то, насколько удачнее сохранившийся вариант, чем отвергнутый с неопределенным количеством снующих собак). Значит, приехавший вслед за Хлестаковым чиновник (вторая крыса) так и поступит: придет, понюхает – и пойдет прочь, ибо литературные сны рассказываются для того, чтобы сбываться. И собаки (из первой редакции), судя по всему, не охотничьи.
Когда-то набросились всем миром на Эйхенбаума. Не выразив достаточного сочувствия Акакию Акакиевичу, он задумался над тем, как сделана «Шинель», то есть осмелился посмотреть на повесть Гоголя глазами литературоведа, а не историка или социолога. Между тем «Шинель» как-то «сделана», а пожалеть Акакия Акакиевича (или осудить его создателя, как поступил Макар Девушкин) и «выйти» из «Шинели» успели задолго до Эйхенбаума. И «Ревизор» сделан – и сделан замечательно – от первой строчки до последней. Уроки формалистической школы известны, но не усвоены. Задним числом принято иронизировать над молодыми энтузиастами, звонившими друг другу по ночам и говорившими: «Я открыл закон». А потом думать о законах литературы было запрещено и на мир спустилась ночь, которая не ведала рассвета. Рассвета и не могло быть. В истории нельзя наверстать упущенное, как не может ребенок, проживший в молчании первые годы жизни, научиться хорошо говорить позже.
После 1956 года стали гальванизировать трупы. В результате собралась компания вроде той, что описана в «Гробовщике». Тыняновские чтения и международные конференции, пережевывающие карнавальную теорию и хронотопы Бахтина (Бахтин не был формалистом и даже сражался с ними, но вдохновляли их родственные идеи), – это, конечно, лучше, чем изучение статьи о партийности литературы, но пользы от них было мало. На Западе же дела пошли совсем плохо. Прогрессивная общественность политизировала литературу в духе ЛЕФа и в наши дни только прикладывает разные теории к «текстам» («деконструкция»), причем всегда получается, что приложить их к материалу можно. Кто-то обнаруживает в «текстах» классовую борьбу и расовое угнетение, а кто-то – фаллоцентризм: что ищут, то и находят. В России стараются не отстать от времени (один раз отстали, и известно, что получилось). Попытки объяснить, что литература, как и искусство в целом, управляется рычагами отличными от рычагов жизни, наталкиваются либо на протест, либо на изумленное непонимание (одного лишь Набокова терзают эстеты, но за редкими исключениями делают это неумело, даже топорно). А ведь жизнь и литература при всей их взаимосвязи существуют в разных плоскостях. Например, литературный герой не может быть устранен из действия при помощи пожара, кораблекрушения, несчастного случая или болезни (скажем, не может Жавер вдруг умереть от инфаркта и дать Жан Вальжану покой), а в жизни бывает всякое. Легко вспомнить множество романов, в которых мужчины, женщины и дети гибнут на войне, оказываются жертвами чахотки и валятся с мостов. Эти эпизоды свидетельствуют о неумении авторов, иногда самых талантливых, справиться с джиннами, ими же выпущенными из бутылки.
Немало написано о том, почему Гоголь сжег второй том «Мертвых душ». Ясно, что второй том не получился, но он был обречен, не мог получиться. Чичиков провалился, его довольно посредственная бричка обернулась птицей-тройкой, бешено мчащейся Русью. После такого финала пути назад не было, и когда мы читаем, что постаревший Павел Иванович опять скупает мертвые души (да еще походя в духе сделанного с Гоголя Фомы Опискина созидает всеобщее счастье), испытываешь неловкость. Могли быть новые приключения, хоть десять, хоть двадцать лет спустя, но иные. Нельзя возвращаться на таинственный остров или дважды объезжать ту же параллель в поисках капитана Гранта. Еще говорят, что Гоголь тяготел к сатире и к тому же понял фальшь выходивших из-под его пера глав, когда стал изображать идеального помещика. Что-то в этом соображении есть, но его доказательная сила невелика. Была ведь героическая повесть («Тарас Бульба») и повесть сентиментальная, удавшаяся необыкновенно («Старосветские помещики»). Справился бы Гоголь и с идеализированным помещиком. Беда в том, что Чичикову в его обществе нечего было делать. Поэма забуксовала. Гоголь, писатель гениальный, это понял и в отчаянии уничтожил продолжение.
Установив, что в рассуждениях о литературе надо говорить именно о литературе, мы можем вернуться к нашим крысам. С некоторой натяжкой позволительно будет сказать, что появление животных у Гоголя обычно предвещает неприятности и даже беду. Живность встречается в его сочинениях не так часто. Несколько раз упоминаются чрезвычайно кусачие блохи, и клопы кусают Хлестакова в трактире, как собаки. Гибельная ссора между достойнейшими мужами произошла из-за одного только упоминания слова гусак. Городничий недоволен, что в передней суда «сторожа завели домашних гусей с маленькими гусенками, которые так и шныряют под ногами». По разному поводу возникают свиньи и свиные рыла. Бурая супоросая свинья, которую Иван Иванович хотел обменять на ружье Ивана Никифоровича, пробралась в здание суда и прошение Ивана Никифоровича утащила. Есть еще разбойник Чубарый, с которым кучер Чичикова Селифан имел обыкновение вести душеспасительные беседы. Окружен зверьем Ноздрев (причем первыми в описании – разумеется, не без умысла – названы козел и свирепый волчонок), но все помещики, которым наносят визиты Чичиков, охарактеризованы через их окружение, так что и каурая кобыла, и густопсовая сука, и все прочие четвероногие вполне вписываются в систему. Эпистолярные упражнения собачки Меджи («Записки сумасшедшего») можно, по-видимому, оставить без внимания.
Знаменитый своим интересом к деталям обстановки и быта, Гоголь не отказал себе в удовольствии посвятить длиннейший абзац голосам собак Коробочки и сделал вид, что без такого описания картина была бы неполной: «Между тем псы заливались всеми возможными голосами: один, забросивши вверх голову, выводил так протяжно и с таким старанием, как будто за это получал Бог знает какое жалованье; другой отхватывал наскоро, как пономарь; промеж них звенел, как почтовый звонок, неугомонный дискант, вероятно, молодого щенка, и все это, наконец, повершал бас, может быть, старик, наделенный дюжею собачьей натурой, потому что хрипел, как хрипит певческий контрабас, когда концерт в полном разливе: тенора поднимаются на цыпочки от сильного желания вывести высокую ноту, и всё, что ни есть, порывается кверху, закидывая голову, а он один, засунувши небритый подбородок в галстук, присев и опустившись почти до земли, пропускает оттуда свою ноту, от которой трясутся и дребезжат стекла. Уже по одному собачьему лаю, составленному из таких музыкантов, можно было предположить, что деревушка была порядочной...» (эскизом к этой симфонии послужили поющие двери в доме старосветских помещиков).
По крайней мере в двух эпизодах животные играют трагическую роль. В «Майской ночи» мачеха пробирается к падчерице в виде кошки с железными когтями (кошки в фольклоре всегда злобные и грозные), а одичавшая серая кошечка возвращается к Пульхерии Ивановне, чтобы предсказать ей скорую смерть; вернее, она и есть смерть. Таким образом, нет ничего удивительного в том, что в преддверии ревизии приснились городничему две огромные, но неопасные крысы.
«Ревизор» и первые главы «Мертвых душ» были написаны в одно и то же время (1835 г.), и Гоголь воспользовался в них сходным приемом. «Мертвые души» начинаются многократно обсуждавшимся разговором двух мужиков, которые решают, как далеко доедет колесо, то есть бричка Чичикова. Они решили, что до Москвы (которая была, видимо, ближе к городу NN) доедет, а до Казани не доедет. Так и случилось: авантюра сорвалась на полпути. «Этим разговор и кончился». Но дальше произошло следующее: «... когда бричка подъехала к гостинице, встретился молодой человек в белых канифасовых панталонах, весьма узких и коротких, во фраке с покушеньями на моду, из-под которого видна была манишка, застегнутая тульскою булавкою с бронзовым пистолетом. Молодой человек обратился назад, посмотрел экипаж, придержал рукою картуз, чуть не слетевший от ветра, и пошел своей дорогой».
Перед нами заставка, полная символов: весьма узкие и короткие панталоны и картуз, чуть не слетевший от ветра (мы сразу узнаём, что внешний вид героя не соответствует его сути; не по сеньке шапка), фрак с покушением на моду (опять о том же), тульская булавка с бронзовым пистолетом (жди стрельбы; Тула была центром ружейного производства, но кто же делает пистолеты из бронзы?) и оставление поля боя (посмотрел и пошел своей дорогой; ничем пальба не кончится). Цвет и ткань, из которой сделаны панталоны, тоже упомянуты не зря: описания одежды и всяческие глазки и лапки сыграют в поэме заметную роль. И сон городничего – нечто вроде заставки или многозначительного эпиграфа: оба ревизора, как и тот прохожий, придут, понюхают и пойдут своей дорогой. Добавлю, что в письме Чмыхова упомянут Иван Кириллович, который «очень потолстел и все играет на скрипке». Можно не сомневаться, что, избавившись от крыс, и Антон Антонович успеет еще больше растолстеть и будет исполнять привычную музыку. А сестру Ивана Кирилловича, как и жену городничего, зовут Анной, но, естественно, не Андреевной, а Кирилловной. Интересно на этом свете, господа!