НАТАЛЬЯ ГЕЛЬФАНД
ПАМЯТИ ДРУГА
(Юрий Алексеевич Кожевников, 1922-1992)
Я давно хотела – более того, ощущала потребность написать о Юрии Алексеевиче Кожевникове, познакомить с его творчеством хотя бы небольшой, но чуткий к настоящей поэзии круг читателей «Побережья». Ему уже исполнилось бы 85, мне – на будущий год. Пора!..
Мы с мужем дружили с Кожевниковыми семьями много лет, делили радости и трудности, праздники и будни, лыжные прогулки и застолья. Рядом подрастали и взрослели наши дочери. И теперь, здесь, в Филадельфии, я не удивляюсь, когда слышу по телефону из Москвы голоса их дочери и племянников, а Нина – жена Юры – перезванивается с моей сестрой.
Юрий Алексеевич был обаятельным человеком, необыкновенно скромным, доброжелательным и непритязательным, с тонким чувством юмора. Он был подлинным интеллигентом, в том смысле, который вкладывал в это понятие академик Дмитрий Сергеевич Лихачёв, который говорил, что нет определения интеллигентности, перечисления её свойств, черт и качеств. Она – интеллигентность – есть, или её нет.
Особое место в моих воспоминаниях занимают часы, когда Юра читал мне стихи в своём кабинете. Когда общее застолье в их квартире становилось шумным и разноголосым, Юра (он почти не пил за столом) подмигивал мне, и мы тихонько переходили в его кабинет. Я сидела в кресле около его письменного стола, а Юра доставал из ящика, казавшегося бездонным, листок за листком и негромко читал стихи:
Внутри предметов и явлений
Сокрыты точные слова,
Они как ритм сердцебиений,
Сквозь тело слышимый едва.
Не мне взрывать упругий атом,
Вживлять сердца в чужой груди.
Меня учил другой анатом:
- Ты слово точное найди!
Ю. Кожевников родился 18 октября 1922 г. в Москве, но вскоре семья переехала в подмосковный Загорск (Сергиев-Посад). В 1938 г. отец – известный в те годы писатель Алексей Венедиктович Кожевников (Гос. Премия за роман «Живая вода») получил квартиру в 1-ом писательском доме в Москве, на улице Фурманова (Нащокинский переулок). Юра поступил в школу в Кривоарбатском переулке (позже описана Рыбаковым в «Детях Арбата»). В 1940-ом г. был призван в армию. Служил рядовым на Севере, в составе Архангельского погранотряда, там его и застала война. В 1943 г. поступил в Военный институт иностранных языков (ВИЯК) на румынское отделение. Это не был его выбор – абитуриентов распределяли по алфавиту, букве «К» достался румынский. И всё же в этом невыборе было что-то свыше! Румынская и молдавская литература стали его профессиональной судьбой. Юрий хотел сразу же после института поступить в аспирантуру ИМЛИ (Институт мировой литературы им. Горького АН СССР). Но по приказу он должен был отправиться по месту службы согласно распределению. И Юра, уже женатый на Нине Николаевне Мальцевой, в том же году закончившей ИНЯЗ (французское отделение) уехал с ней вместе на границу с Румынией, на КПП в «пропылённый городок Рени». Служба в нём обернулась для молодой пары трагедией – Юра заболел открытой формой туберкулёза. Об этом самые горькие стихи тех лет:
Граница здесь проходит не рекой,
Не синие холмы – страна чужая,
Она в душе проведена тоской
Собачьего озлобленного лая.
Для нас с тобой, беспомощных невежд,
Весь мир географических понятий
Совсем другой на языке надежд
И детских необдуманных проклятий.
Под песню русскую румынского сверчка
Усни, любимая, забудься, дорогая,
Течёт простая серая река
Здесь вместо Синего воспетого Дуная.
Молодые ждали ребёнка, Нина уехала в Москву первой. Немного позже был демобилизован по состоянию здоровья Юра. Неизвестно, как обернулась бы их жизнь, если бы не решительное вмешательство и огромная помощь отца Юры. Он сумел обеспечить своевременное и эффективное лечение. Родилась дочь Марьяна; семья поселилась на Покровке, в довольно-таки странной квартире – с печным отоплением, холодной кухней, чуть не самодельной мебелью, с... шампиньонами, растущими во дворе. (Зато у них не было 30 соседей, как у нас в коммуналке на Арбате, с одной ванной и с одним туалетом на всех!.. В середине 60-х и мы, и они, как и многие москвичи, переехали в кооперативные квартиры.)
Юра стал аспирантом ИМЛИ, а потом – на многие годы, его научным сотрудником. Он защитил кандидатскую и докторскую диссертации, обе они были изданы монографиями.
В аспирантуру Юрий поступил, уже прикоснувшись к румынской поэзии. В поезде, по дороге в Бухарест на языковую практику, ещё в пору учения в ВИЯКе кто-то прочёл ему стихи Михая Эминеску. И язык как средство общения, служебного перевода, сомкнулся в его сознании с поэзией на этом языке. С тех пор Юрий становится активным и успешным переводчиком румынской (и молдавской – что, кажется, лингвистически одно и то же) поэзии.
Последние несколько лет при активном поощрении Нины, Юра занялся самым, пожалуй, как теперь говорят амбициозным проектом: он перевёл на русский язык все, дошедшие до наших дней произведения великого французского поэта XV века Франсуа Вийона. Четыре века Вийон был полностью забыт во Франции и во всей Европе. Вся система взглядов, морально-этических постулатов, эстетики, верований и даже суеверий полностью изменилась при переходе от Средневековья к Возрождению. И надо было вновь прочесть гениального поэта прошлого, понять его место в средневековом обществе, всемирное, непреходящее значение его творческого наследия. Объяснив своё новаторство в подходе к переводу текстов Вийона и их понимания, Юрий Алексеевич обосновал его в обстоятельном предисловии и комментариях. Он отдал должное сделанным до него в русской литературе шагам в изучении личности, биографии Вийона и его творчества (О. Мандельштам, И. Эренбург, Г. Косков, Ф. Мендельсон). Перечисляет он и имеющиеся переводы, которые, как он пишет, «сделали возможным соперничество на этом благородном поприще». Книга была полностью подготовлена к печати Юрой и его женой. Нина помогала в сложных случаях толкования старофранцузских выражений, они вместе подбирали иллюстрации – старинные французские гравюры, согласовывали с художником колонтитулы, также приближающие напечатанный текст к его средневековому прообразу. Но выхода книги в свет Юра не увидел: он умер в день своего 70-летия, 18 октября 1992 г. Книга же появилась в 1995 году, в издательстве «Руссолит». Она была очень хорошо воспринята и читателями, и специалистами, и издателями. Так, Е. Витковский, входивший в то время в редколлегию серии «Бессмертная библиотека» переиздал в этой серии перевод Юрия Кожевникова со своим предисловием (1997 г.).
Юрий Алексеевич был прекрасным поэтом, самостоятельным, глубоким – подлинным. Не будь этого – не была бы такой успешной и его переводческая деятельность. Но его скромность, достоинство, неспособность и нежелание приспосабливаться к идеологическим требованиям времени не позволяли «пробивать» в печать свои произведения. При жизни ему с помощью молдавских друзей удалось издать только один авторский сборник – «Стихи из разных мест» (Кишинёв, 1989). Через год с небольшим Кишинёв стал столицей пусть «ближнего», но «зарубежья», и тираж – 3000 экземпляров – не успел разойтись в России.
Прежде чем хоть коротко познакомить читателя с этой книгой, сама перечитывала её неоднократно, стремясь выделить её основную тему, стержень. То мне казалось, что главное – это география этих «разных мест». То – переосмысление «вечных» тем и «вечных» образов или описания природы, времени и т. д. Но самой высокой, самой проникновенной в этой книге я нашла тему любви. И главное – любви к конкретной женщине, жене, которой и посвящён сборник.
Их союз, конечно, не раз подвергался испытаниям, были и грозы, которые, казалось, должны были неминуемо погубить его. Но... этого не могло случиться!
Любовь умирает ночью,
Задушена душным сном,
И днём любовь умирает,
Раздавленная трудом.
Ей вены вскрывали ссоры,
Ржавый кухонный нож,
Её отравляла ревность,
Не верящая ни на грош.
Но если это возможно –
Убивать её столько раз,
Значит, она сильнее
Всего, что таится в нас.
Они, действительно, были созданы друг для друга. «Мы – целый мир, мы в нём живём, хотя нас только двое», - писал Юра в стихах к 45-летию их свадьбы. Да и все стихи «из разных мест» отправлены «в один адрес», обращены, прежде всего, к первому, главному читателю, жене.
В сборнике «Стихи из разных мест» не проставлены даты, они объединены не временной последовательностью или географическими реалиями, а совсем другим – общим замыслом, общими чувствами, единой моралью – человек-творец всего на земле, в этом его долг, задача и радость. Нравственный идеал – главная забота поэта.
Идти, сбиваясь с ног,
Забыв, что плотью слаб,
Творить всегда, как бог,
Работать, словно раб.
Многие стихи Ю. К. афористичны, как и приведённые выше. Вот ещё афористические строки:
Между добром и злом
Границей совесть только.
Или:
Основа всех основ
Равнины плоской площе:
Как можно меньше слов,
А слов как можно проще.
Также законченно афористичны два его стихотворения о поэтическом труде. Они существенно дополняют друг друга:
1. Поэзия – сизифов труд,
И нет ему конца –
Нет времени не просто жить,
А пот стереть с лица...
Гора одна, валун один,
Сизиф один всегда.
2. Поэзия – сизифов труд. Изволь
Катить валун на самую вершину.
Настанет день, ты вытрешь смертный пот.
Вот он, конец терпению стальному,
Но где умрёшь – вверху иль под горой?
Вечный Сизиф слился с образом поэта-творца: его труд упорен и бесконечен, и он одинок в этой так необходимой самому себе работе. А результат её непредсказуем – что ждёт тебя, успех или поражение? («Где умрёшь – вверху иль под горой?»)
В разделе «Память о войне» также собраны впечатления и размышления как из разных мест, так и из разных лет. «Зелёная фуражка» - начало войны, которая застала Юру солдатом в Архангельском погранотряде: «Бесчисленные отступленья / Мы называли рубежами. / Мы совесть мерили терпеньем – / Мы шли назад, а не бежали».
«Пискаревское кладбище», где «лежат всё вдовцы да вдовы и тысячи их сирот». Большое стихотворение «Освенцим» - фантазия на тему возвращения в лагерь теней погибших, заканчивающееся строфой: «И растворятся в небе чистом / Уже, наверно, навсегда... / Да будет страшно быть фашистом / Вплоть до последнего суда».
«Ты сидишь в проёме окна / И глядишь на ночной Арбат» - эти строки о девушке, вернувшейся с войны в родной дом. Я всегда ощущала себя на её месте – но это не обо мне, мы и знакомы то тогда не были. Это обобщённое чувство, обобщённый образ...
А вот «Лес под Рогачёвом» написан Юрой по впечатлениям нашей поездки летом 1965 г. в Белоруссию. Мы с Кожевниковыми жили в палатках, в лесу, около деревни Проточное, родине моего мужа. Там в августе 1941 г. была расстреляна его семья, единственная еврейская семья в этой белорусской деревне.
Скрежещет осинами осень,
Скрипит журавлиная даль,
И неба холодная просинь –
Почти вороненая сталь.
В лесу блиндажи и окопы –
Войны растянувшийся след,
Как будто нарыли циклопы
За целую тысячу лет.
На бруствере бывшем маслята,
Как ржавые каски солдат,
Бессмертье которых когда-то
Закопано было, как клад...
Родители Юрия Алексеевича дружили много лет с Андреем Платоновичем Платоновым. В их доме с писателем и его женой познакомились и Юра с Ниной. Юра преклонялся перед талантом писателя, благоговел перед ним. «Памяти Андрея Платоновича Платонова» - такое посвящение дал автор циклу «Пушкин». Стихи этого раздела вдохновлены Пушкиным, близки ему по духу и поэтике, органично вбирают в себя факты биографии Пушкина, мотивы и цитаты пушкинских произведений.
Мне представляется, что эти 15 стихотворений принадлежат к лучшим образцам обширной поэтической Пушкинианы. К сожалению, нельзя привести здесь весь цикл полностью!
Но вот – хотя бы одно:
Бессарабия.
Нет, глинобитный Кишинёв
Сравнить неможно с Петербургом!
Здесь пахнет чесноком и турком,
Здесь Азия, в конце концов.
Здесь можно погрузиться в грязь,
Как в чёрную хандру, по уши,
Но здесь же однорукий князь
Вербует пламенные души.
Здесь, кажется, подать рукой
Через Балканы до Эллады –
Вот только эту пыль от стада
Развеет ветерок степной.
Но здесь невольный пилигрим
Опальный северный Овидий,
На Августа в живой обиде
Угаснет, не увидя Рим.
Здесь пахнет страстью и борьбой,
Здесь даже кони вольность чуют, -
Цыгане шумною толпой
По Бессарабии кочуют.
Нина Н. Кожевникова совместно с сестрой Юры, Натальей Алексеевной, издали в 1994 г. за свой счёт небольшую книжку Юриных стихов тиражом всего 200 экземпляров. В неё вошли несколько стихотворений из 1-ой книги, но главным образом не напечатанные ранее. Это стихи, обращенные к родителям, сестре, дочери, и снова – очень многие – к жене.
Прекрасное стихотворение «Марии Александровне Платоновой» - вдове писателя. Ю. К. провёл вместе с ней ночь перед похоронами у гроба А. Платонова:
Стоят знаменитые книги
И рукописей сундук...
Он с болью отсчитывал миги
Судьбою отпущенных мук.
Костлявые сохли останки
Ума и души без тепла.
Он выхаркал в жёлтые банки
Все лёгкие слизью до дна.
Стоят знаменитые книги
И рукописей сундук...
Вдова как в великом постриге
Замкнула свой жизненный круг.
Хоть книги они и не дети,
Но разная бродит молва,
За них остаётся в ответе
Забытая миром вдова.
Стоят знаменитые книги
И рукописей сундук...
Вериги, вериги, вериги...
И мира восторг и испуг.
В этот, 2-ой сборник, вошли стихи - «Середина века» - жёсткие раздумья об этом времени. Он не обольстился и «оттепелью» и знал, что эти стихи останутся в столе на долгие годы, если не навсегда. И вот через три десятка лет они на страницах книги: «Наша маска – это наша боль. / Вечная улыбка истукана, / На лицо, на совесть – как на рану / Мелкая поваренная соль».
Или такие строки: «Мы тихо занимаемся политикой: Друг другу комментируем газеты... /Мы не борцы, не граждане, не нытики – /Безвременьем, как камнем, мы одеты».
В стихотворении «Время» помимо содержания – уничтожающей, бичующей характеристики той эпохи, обращает внимание и мастерство автора: выразительная звукопись, внутренние рифмы, ритм, точные, разнообразные эпитеты:
Бездарное, бесплодное,
Базарное, безродное,
Запущено, завалено,
Потушено, отравлено,
Зобатое – забытое,
Сопатое – забитое,
Ползком оно измерено,
Гуртом оно потеряно,
Испытано, погублено,
Испито и пригублено
Пригоршнями и чашами
И черепами нашими.
К счастью, Юрий Алексеевич дожил и до других лет, и в конце 80-х они с Ниной совершили великолепную турпоездку по Испании и Италии. Помню их на фотографиях: сияющие, помолодевшие, счастливые лица во время этой поездки. А позже - в книжке 1994 года - стихи. Стихи настолько хороши все – что я не могу выбрать, что процитировать...
Заканчивается сборник «Ночными стихами». Юра успел подвести итоги – столько в этих строках мудрости, раздумий о приближающемся конце жизни, о её смысле, о любви...
Неслышно с яблонь облетая
Сухие листья день за днём
На землю, словно на Данаю,
Струятся золотым дождём.
Плоды и листья – поколенье...
Среди листов упадший плод
Сквозь горечь осени и тленья,
Быть может, счастьем прорастёт.
Смешали, помешавшись, тучи
Конец грозы с началом вьюг,
И листья, собранные в кучи,
Ползут в полуоткрытый люк.
Так и стихи, сухие листья,
Всю жизнь возьмут, всего одну...
Трагическое бескорыстье...
И нет надежды на весну.
О суета ночей моих и дней
О бремя человеческих страстей…
Сквозь пальцы утекающее время,
С годами облегчающее бремя…
Зубовный скрежет ада – сожаленье:
Нашло не всё, что надо, воплощенье!
И опять стихи - о Нине...
Всё на свете передумаю,
О тебе опять подумаю,
И ты снова оказалась
Той, какой всегда казалась:
Волосами – золотой,
А глазами – голубой,
И в погоду, и в ненастье,
И в несчастии, и в счастье. (1990, июль).
Жена Юры, его вдова – моя дорогая подруга. Она достойна его любви, его стихов и самых тёплых лучших слов признания всех, кто её знает. Вся семья держится её любовью, вниманием, активной помощью, и любовь к ней объединяет их. Успешными переводчиками французской литературы стали дочь Марьяна и внучка Катя. Растут прелестные правнуки, которых не знал дед. Он очень любил детей, и дети тянулись к нему. И есть у Юры чудесный цикл детских стихотворений – «Смешные стихи про всякую живность». Собственно, это уже подготовленная к печати книжка. Но – сколько же надо преодолеть препятствий, чтобы издать её! Удастся ли?..
Ю. А. Кожевников был известным филологом, исследователем и историком румынской литературы, прекрасным переводчиком, главным образом, румынской и молдавской поэзии.
Он первым перевёл на русский язык весь корпус поэзии Франсуа Вийона. Стихи Юрия Алексеевича убеждают в том, что он был и глубоким, самобытным поэтом – лириком, творцом произведений, которые отмечают богатство внутреннего мира, совершенство авторской реализации.
Последний раз я видела Юру в феврале 1992 г., когда впервые после эмиграции в 1987 г. была в Москве, в самую, вероятно, мрачную зиму тех лет. Мы вместе вышли из дома. Он – с сумкой – вроде «авоськи», удалялся чуть шаркающей походкой – по магазинам. Я пошла в другую сторону – к метро «Динамо». Больше я Юру не видела. В октябре того же года, когда я была с визитом в Израиле, мне позвонили в Иерусалим и сообщили о Юриной кончине.
ЮРИЙ КОЖЕВНИКОВ
***
Тоска... Окно... Снега, похожие на ночь,
Которые и днем мне не были белее...
И в этот час никто не сможет мне помочь,
А если может, не сумеет.
Там город... Тоже ночь... Одна
Ты грезишь там во сне узорном,
Но вырез твоего окна
Мне изнутри завешен черным.
***
Все кругом забелено, заснежено,
Ни одна дорога не наезжена...
Это ты, наверно, виноватая,
Что луна взошла голубоватая.
И шаль ветвей березовых хоронится
Как во сне снега, луна, бессонница...
Видно, хочется тебе присниться мне
С голубыми длинными ресницами.
ПРЕДГОРЬЕ САЯН
Осины, как заря, порозовели,
Костры рябин покрыли весь откос,
Лишь свечи пихты, кедрача и ели
Не подожжет ни солнце, ни мороз.
Как зубы хищника, гольцы торчат неровно —
Земля на небо разевает пасть...
Лежат оградой вдоль дороги бревна,
Чтоб закружившись, в пропасть не упасть.
Туда, где вечное ворчание из мрака,
Где, подмывая каменный откос,
Река со странным именем — Собака
Бежит за мной, как рыжий, шалый пес.
***
Где б ни был я (не помню, где
Я все почти забыл),
В той нескончаемой беде
письмо твое хранил,
Чтоб вспомнить явственно, до слез,
По запаху духов
И нежность рук, и цвет волос,
И звук твоих шагов.
И снова мы с тобой вдвоем
Здесь, в комнате большой.
Не мне рассказывать о том,
Как я пришел домой.
Ты наклоняешься ко мне
И с запахом волос
Вдохнул я все, что на войне
Хлебнуть мне довелось...
Я вспоминаю жизнь свою
У жизни на краю
И я тебя сейчас люблю
Сильней, чем там, люблю.
***
Мир материален, плотен и суров,
Он весь - громады камня, тел и глины,
Он сложен из незыблемых пластов,
Из толщи вод и плотной древесины.
Но среди глыб взорвется атом вдруг –
Поднимется и рухнет мирозданье,
И этот атом - тихое сознанье
Перекроит все сущее вокруг.
--------------------
* Последние два стихотворения публикуются впервые.