МАРИНА ГАРБЕР

В ЗАЩИТУ «ПОЭТЕССЫ» И ПРОЧИХ «МЕЛОЧЕЙ»

Поэт [греч. poiētēs]

Толковый словарь

Замените, пожалуйста, «поэтесса» на «поэт».

Не люблю этого слова...

                                                                   Из письма

Мы с вами обречены на мужество.

                                                               М. Цветаева

...Искать следов Ее сандалий

Между заносами пустынь.

                                            И. Анненский, «Поэзия».

Страна Поэзия, не ведающая границ, – не об этом ли страстные споры, длящиеся уже более полувека? Под «границами» спорящие подразумевают различные барьеры: культурные, географические, гендерные (жуткий русифицированный англицизм). Уже не мало сказано о культурном отличии россиян от их бывших соотечественников за рубежом, причем, не обязательно в пользу первых, как это было принято считать долгие годы (вспомним, к примеру, статью М.Эпштейна «Амероссия. Двукультурие и свобода», «Звезда», 2001, №7). Географический же барьер, хоть и занижен, так и не преодолен, причем, наиболее ярко он выражен в чисто «практической» связи. В России, вволю удовлетворившей свой интерес к первой волне эмиграции и в последнее время заинтересовавшейся второй, из современных поэтов-эмигрантов регулярно печатаются лишь несколько избранных. Остальным приходится довольствоваться одной-двумя публикациями, обычно ни к чему не ведущими, ибо из одной-двух публикаций трудно сложить четкое мнение о том или ином поэте. Верно и обратное: российские поэты гордятся своими редкими публикациями и выступлениями за рубежом... Всё это лишний раз доказывает, что, как бы мы ни старались – посредством самовнушения, оправданий, примеров редких исключений, доступности сетевых публикаций, издания чисто символических антологий и прочего – географическая граница по-прежнему остается незыблемой.

Спор о разделении поэзии на «мужскую» и «женскую», пожалуй, самый затянувшийся, и женщины с мужским упорством во всеуслышание настаивают на том, что подобного разделения нет и быть не должно. А.Ахматова и М.Цветаева, как и большинство наших современниц, остерегались слова «поэтесса» как клейма, ибо оно испокон преподносилось на вычурном серебряном подносе с чернеными изгибами, подсахаренное, с кремовой розочкой. «Пророчество как домашнее рукоделие», – так охарактеризовал «женскую лирику» О.Мандельштам. Если запастись мужественностью и не заметить обиды (ведь «обижаются только служанки», как тонко подметил Роман Виктюк), суждение великого поэта можно расценить и так: поэта Муза «посещает», а с поэтессой трудится, – рукодельничая, пророчествуют... «Рукоделие» – кропотливая работа (шитье, вязание и т.п.), преимущественно женских рук, и, хоть не лишенная художественной созидательности, сугубо бытовая, заземленная...

Мой испытанный друг, нескончаемый лестничный холод,

Неизменность привычки к куренью на лестнице черной.

Издевательский серп, небеса отрицающий молот.

Каждый молод и голоден – кажется, так, мой ученый,

Мой испытанный кот? Эти сказки не нами напеты,

Намурлыканы, грозно и гордо, подобно рычанью.

Но сегодня, мой друг, на вязанье распущены петли,

И вязальная эта работа ведет к окончанью.

Сигарета привычно становится столбиком пепла.

Мой отчаянный холод привычно конечности студит.

Спицы падают на пол, вязальщица, к счастью, ослепла,

И за это сегодня ее не простят и осудят.

Я не слышу шагов, я пишу бесконечные списки

Равнодушных к куренью, считающих петли и плахи...

Но вязальщице той, как мечи, воздевающей спицы,

Не откажешь в размахе, мой кот. Не откажешь в размахе.

                                                                    (Ольга Родионова)

Есть в «поэтессе» нечто унизительное, как, например, в «докторше» или «кассирше», отталкивающими своими прибавочными «женскими» суффиксами (прибавочными... в шутку перефразируя Фрейда: женщина – это мужчина с плюсом). Еще существуют «художница», «учительница»... Не оскорбительно. Однако это – всего лишь производные от «художника» и «учителя». Словом, не художник и не учитель, – не Мастер. Пожалуй, в этом ряду повезло лишь «актрисе», так как его негативной тенью оказались уничижительные «актриска» и «актерка». Но ведь существует и «поэтесска», равно как и «поэтишка»...

Известно, что еще И.Тургенев пытался ввести в оборот слово «поэтка», однако тургеневская рука оказалась «тяжелой», и определение не прижилось. Правда, в последнее время – усилиями Юны Мориц и ее последовательниц – этот термин активно пытаются оживить: «Так насвистывай дырочкой жизни / Свой, Поэтка, божественный бред!..»  В предисловии к антологии «Московская Муза», вышедшей в 2004 году, ее составитель Галина Климова расценивает «поэтку» как «более центричное между полюсами «поэт – поэтесса»». Но если «поэтесса» своим салонным звучанием «а-ля франсэз» несколько «приглаживает» значение определения, то «поэтка» – даже со скидкой на самоиронию – его умаляет (так же, как «статуэтка» – уменьшительное от «статуя»). Слышится в «поэтке» нечто вульгарное, как и в пошлых, но столь нынче популярных, «стишатах».

Не секрет, с каким пылом Цветаева отрекалась от термина «поэтесса», при этом оставаясь «композиторшей и певицей» (определение А.Белого) истинно «женской» ноты. ««Интеллигентный человек» – Марина? – это почти такая же глупость как сказать о ней «поэтесса». Какая гадость! О, как вы глупы, Володя, как вы глупы!» (М.Цветаева, «Повесть о Сонечке»). Стоит ли говорить о ее вихреобразном стиле, о ее неизменном проповедовании «несчастливой любви» («плач женщин всех времен»), о певучести – сродни фольклорной – ее слога?.. «Отречение» Цветаевой было вынужденным, ибо со времени выхода ее первого, еще юношеского сборника «Вечерний альбом», за ней закрепили – не универсальное «поэт» – а приторное:  «по-э-те-сса». «Горестным званьем Мирской Жены / Нас увенчала Лира» (М.Цветаева). И даже похваливший ее М.Волошин не преминул наречь цветаевскую поэзию «лирикой рода», противопоставляя последнюю «лирике личности», а В.Брюсов упрекнул в отсутствии «символов общечеловеческого» и в трате поэтического дара на «ненужные безделушки». Поэтически окрепнув, бунтовщица по духу, Цветаева отказывалась от насильственно нагромождаемых на нее определений. «С этой мужскою раной / Справимся по-мужски»... Позже, в пьесе «Приключение» Цветаева создала эфемерный образ двуполой Анри-Генриэтты, как бы соединяющий противоборствующих мужчину и женщину в одно гармоничное целое. Или – перекликающаяся с «Симпозиумом» Платона строфа (курсив мой):

Из темного чрева, где скрытые руды,

Ввысь – мой тайновидческий путь.

Из недр земных – и до неба: отсюда

Моя двуединая суть.

Современному читателю хорошо известны ставшие афористичными строки Алексея Цветкова:

…в такой мгновенный промежуток

строка в контракте не видна

что речь дается кроме шуток

как женщина или война...

«Речь дающаяся» требует определенных усилий, напряжения, натуг и, возможно, даже надсады (слово «надсада» кажется здесь более чем уместным, так как, семантически похожее на предыдущие, оно воспроизводит в своей фонетике что-то от «досады»). «Речь берущая» захватывает, поглощает, завладевает говорящей. В обоих случаях, бесспорно, присутствует элемент терзания, трения, противления той или другой стороны. И всё же, в случае «речи берущей» процесс кажется более непосредственным, и, возможно, именно непосредственность женской поэзии – ее главное отличие от мужской. Иногда это качество трактуется как интимность, искренность, прямодушие (читай: простодушие), а в незапамятные ждановские времена и как «будуарность». Можно, перефразируя Цветкова, утвердить, что «поэтессу» речь «берет», как мужчина или... та же война. 

О, нет! Нет в утверждении выше ничего от пресловутой пассивности, от «слабого» –  эпитета, которым издавна наделяют женский пол. Воистину свободная женщина сама выбирает своего мужчину и, незаметно для него, позволяет ему «взять» себя: «Я тебя люблю тобой. Захват? Да. Но лучше, чем товарообмен» (М.Цветаева, «Земные приметы»). Именно женщина «очаровывает» и «привораживает». И в самом деле, «приворотом» и «ворожбой» издавна занимались в большинстве своем женщины, так называемые «ведьмы» или просто «бабушки» (примечательно, что слово «гадалка» лишено мужского эквивалента). Он и победителем себя чувствует только потому, что она прикрывается своей мнимой «побежденностью» – вот вам и «простодушие»! «Женщина веками играла роль зеркала, наделенного волшебным и обманчивым свойством: отраженная в нем фигура мужчины была вдвое больше натуральной величины», – писала мудрая  Вирджиния Вулф, блестяще описавшая динамику связи «мужского» и «женского» в романе «Орландо». «Женское коварство», однако, отнюдь не стоит толковать как недостаток, скорее, это – поначалу вынужденная, но постепенно ставшая частью самого естества – добродетель (да и  правила игры придуманы не женщинами). Женщины – достойные партнеры мужчин в этом древнем ритуале межгендерных отношений. Слово «соперники» здесь выпадает из контекста в силу своей однополюсности: мужчина соперничает с мужчиной, женщина – с женщиной. «Но под всеми твоими навязанными в любовь бабами – была другая правда: и ты со мной был – по одну сторону спорящего стола» (М.Цветаева – Б.Пастернаку; курсив М.Ц.). Согласимся же, «мужская» и «женская» поэзия – это поэзия сообщающихся сосудов. «Идейное творчество мужчины идет от женщины. Идейное творчество женщины идет от мужчины. Без этого обмена эмоций творчество невозможно. Возможно только «воспитание чужих детей». Под «идейным» творчеством я подразумеваю всякое творчество, в котором создается или осуществляется идея» (П.Успенский, «Искусство и любовь»; курсив П.У.). У поэта поэтесса учится науке превращения «средства» в «орудие», дабы стихи были не просто  «лирическими записями переживаний, а поэтическими (poetikos – значит созидательный, конструктивный) постройками из материала переживаний» (Д.Святополк-Мирский; курсив Д.С.).

Свет невечерний жизни скудельной – 

нежность. В жару и стужу

и колыбелью, и колыбельной

будет жена мужу.

Будет покоем, будет доверьем,

дверью, всегда открытой.

Будет порогом. Будет преддверьем.

Гробом. И панихидой.

                                    (Вера Павлова)

Самый привычный и, пожалуй, самый веский упрек «женской поэзии» – это ее крикливость, истеричность, по-цветаевски – «безмерность в мире мер». Упрек зачастую заслуженный и, если, порой, оправданный психологически, то отнюдь не всегда – эстетически. Но верно так же и то, что «безмерностью» страдают и «поэты» (И.Северянин, В.Маяковский, В.Высоцкий, А.Вознесенский, например, – каждый, разумеется, по-своему). Правда, критик обычно находит иные определения их повышенной экспансивности: революционность, бунтарство, протест, надрыв, авангард, эстрадность, наконец.  Заметим: «надрыв» (вымученное) vs. «надлом» (истерично-болезненное), «гиперболизация» (литературный прием) vs. «раздувание» (чистые эмоции), «мятущийся» (что-то благородное) vs. «нервная» (что-то бытовое) и т.д. Есть разница! Как, впрочем, есть разница между «женским» и «бабьим», «мужским» и «мужицким», «мужланским»...

Я вижу Вас во сне размякнувшим и слабым, 

Забывшим, наконец, о долге и войне. 

Не оставляйте пост. Не доверяйте бабам. 

Не слушайте меня. Не предавайтесь мне.

                                           (Лариса Щиголь) 

Думается, что для решительного приятия термина «поэтесса», для окончательного его очищения от «социальной шелухи», следует лишь обернуться. Обернуться и перечесть Софию Парнок, например,  грешившую «литературным трансвестизмом», или Мирру Лохвицкую с ее «интерсексуальной» лирикой, или Зинаиду Гиппиус, писавшую от мужского лица: «О, мука! О, любовь! О, искушенья! / Я головы пред вами не склонил...» Унисексуальность в поэзии насильственна и вынуждена, будь-то поэзия-отражение реальности или поэзия-мечта о недостижимом идеале (тут каждый стихотворящий выбирает сам для себя); в реальном же мире бесполость – удел лишь некоторых «низших организмов», так же, как и, за редкими исключениями,  гермафродизм, со всей его печальной противоестественностью. Итак, оглянувшись, отмечаем, что «женская» поэзия отчаянно боролась за право называться «мужской», будто это, действительно, какое-то священное право, за которое следовало бороться... Однако наш переход в прошедшее время здесь не совсем оправдан, ибо «борьба» всё еще продолжается. Так, в одном из интервью Вера Павлова отстаивает свою «интерполость» и одновременно говорит о «ярко выраженной гендерной окраске» своей «девичьей памяти» («Независимая газета», 2002)... 

Я была сочинительница и чтица,

И летели клином ко мне жар-птицы,

И летели жар-птицы со всех сторон,

На лету оборачиваясь в ворон.

                                  (Лариса Щиголь)

Так что же в настоящем?.. «Я не могу быть этаким сошедшим с неба серафимом, как Блок, – мне ближе всего то, что делала Ахматова, особенно ранняя. Это были такие таинственные знаки предметного мира, которые как бы имели свой аналог в мире небесном. Когда Ахматова пишет, что медь на умывальнике позеленела, как это было в античной Греции, положим, – такого рода вещизм, который не целиком помещается в предметах, но является оттиском образа, – вот это есть наивысшее достижение поэзии», – признается Евгений Рейн в одном из интервью («Вопросы литературы», 2002, №5). Поколение, следующее за «преодолевшими акмеизм», постепенно достигает некоего «неоакмеизма», когда поэтическим материалом становится одухотворенная достоверность бытовых деталей, безпафосное озвучивание «бессловесной реальности». На смену скрупулезной аналитичности постмодернизма с его самодовлеющей надреальностью, остроумной игривостью и увлечением «космическими веснами и зимами», явилась поэзия быта – поэзия штрихов и деталей, поэзия личности (в быту, в окружении или без, в среде, своей или чужой, – не важно), вся держащаяся на личностных ассоциациях, сугубо индивидуальных, но вполне узнаваемых и целиком общечеловеческих. Интимная. Непосредственная. Прямодушная. И это – «мужская» поэзия?! «Мы говорим о себе, но лирика наша обобщает, она по существу своему общечеловечна, а то индивидуальное, что в ней есть, – заключается в тоне, в темпе, в окраске», – писала М.Шагинян в 1911 году («Литературный дневник»).

Была ли я новатором? — Нет.

Была ли первопроходцем? — Едва ли.

Но стоило мне изобрести велосипед,

как его немедленно угоняли.

А после, через несколько лет,

я обнаруживала в чужом подвале

изуродованный велосипед.

Мой? — Да. Может быть. Нет. Едва ли.

                                          (Вера Павлова)

Именно женщины, с их глубинным осознанием себя и мира, с интимной «дневниковостью» своих писем, со страстью к певучему  «искусству говорения», со стремлением ко вседосказанности (при этом неизменно что-то недоговаривая), с радетельным взглядом, останавливающимся как на вещи, так и на ее изнанке, с приверженностью не столь к словам, сколь к интонациям, с тяготением к мелочам и тонкостям (некогда отвергнутым за ненужностью «безделушкам»), со склонностью к секретам и тайнам, с «невнятностью поэм» и «речами косвенными», с самоперебивающим ритмом и фрагментарностью мыслей, с вокальной протяжностью и «бесстыдным» речевым «захлебом» – женщины «научили говорить» мужчин! Да, не просто были их Музами, но и Учителями (-цами). Женщина – это Психея с всеосвящающим светильником: пролившаяся из ее светильника капля масла пробуждает Амура. «...Взгляд на женщину как на существо, лишенное творчества, критики не выдерживает. Женщина творит мужчину не только актом физического рождения; женщина творит мужчину и актом рождения в нем духовности» (А.Белый, «Вейнингер о поле и характере»). 

Творить? Ну что ты! – Створаживать

подкисшее житие,

житуху облагораживать,

чтоб легче было ее

любить. И любить ее, жирную,

как желтый пасхальный творог...

А ты мне про тайны надмирные.

А ты мне – восстань, пророк...

                                 (Вера Павлова)

Наверное, никому не приходило в голову пересчитать, у кого больше «пушинок», «льдинок» и прочих «излишеств» –  у Ахматовой или Пастернака, да и, пожалуй, ни к чему это. Однако можно предположить, что в некоторых стихотворениях Блока или Мандельштама, например, не смотря на их представление о «женской поэзии» как о чем-то, по крайней мере, гротескном, присутствует (если не преобладает) «женское начало». И здесь имеется в виду не тематика, а, скорее, подход, ракурс, взгляд на мир... «Платье на стуле – польское, что ли, / матери, что ли?» – отнюдь не с «мужским» любопытством гадает Сергей Гандлевский, кстати и к сожалению, тоже «скептически» относящийся к «женской» поэзии. 

Поэзия, она такая вещь: 

В живую плоть вгрызается, как клещ, 

Пугает, ноет, мучает, болит — 

И уповай, чтоб не энцефалит. 

А не гуляй в пленительном лесу, 

Не ковыряй в сомнительном носу, 

Не посягай на тёмный смысл вещей, 

А помогай охоте на клещей. 

                                     (Лариса Щиголь)

Краткое отступление в иной жанр... В пьесе «Мелочи», написанной американкой Сюзан Гласпэлл (1876-1948) в 1916 году, противопоставляется «мужской» и «женский» взгляд на произошедшую трагедию: жена убивает мужа. И дело не в конечном результате проводимого здесь расследования, а в подходе: то, что мужчинам кажется тривиальным и незначительным (кухня, клетка, спальня и предметы их «населяющие»), для женщин становится существенными уликами, свидетельствами и доказательствами. Как по цепочке, постепенно перед читателем раскрывается значимость тех самых «пустяков», по которым женщины способны восстановить не только более четкую и реалистичную картину произошедшего убийства, но и постичь глубину предшествовавших убийству событий, практически, всей жизни: супружеских отношений, быта, переживаний, мотивов, причин и следствий... «Chercher la femme! Этот принцип нужно применять не только к раскрытию преступлений, а ко всей нашей культуре, созданной мужчиной – следовательно, женщиной» (П.Успенский, «Искусство и любовь»; курсив П.У.).

Время, рвущееся на ветру,

как в разбитой витрине пиджак манекена,

уверяет, что я умру,

скатываясь постепенно

к мелким прихотям и страстям,

мыслям «купить порошка и сыра»,

рассыпаясь на тут и там,

удобряя поверхность мира.

Но Ты, удерживающий меня

от нелюбви, от исчезновенья

ярким светом сквозного дня,

полем зренья, —

Ты, собирающий по частям

ткань истрепанную, но живую,

отвечаешь мне тут и там:

да, я существую.

                          (Инга Кузнецова)

Возможно, что, анализируя  цветаевскую лирику, М.Шагинян говорит о женской поэзии в целом: «Победитель в борьбе двух полов – не мужчина; победители – вешний запах, вальс, темнота, пение оркестра. Женщина побеждается не мужскою стихией, а томлением вечера по несказанному...» В предисловии к «Волшебному фонарю», антиматериалистка до мозга костей, Цветаева настаивала на присутствии внешних «деталей» – физических, интерьерных, осязаемых: «Пишите, пишите больше! Закрепляйте каждое мгновенье, каждый жест, каждый вздох! Но не только жест – и форму руки, его кинувшей; не только вздох – и вырез губ, с которых он, легкий, слетел... Не презирайте «внешнего»! Цвет ваших глаз так же важен, как их выражение; обивка дивана – не менее слов, на нем сказанных. Записывайте точнее! Нет ничего не важного! Говорите о своей комнате: высока она или низка, и сколько в ней окон, и какие на них занавески, и есть ли ковер, и какие на нем цветы?.. Цвет ваших глаз и вашего абажура, разрезательный нож и узор на обоях, драгоценный камень на любимом кольце, – всё это будет телом вашей оставленной в огромном мире бедной, бедной души». «Не сущность вещей – вещественность сути. Не сущность вещей – существенность вещи», – вторил и дополнял Пастернак (Б.Пастернак – М.Цветаевой; курсив Б.П.). 

В забытом доме зреет бунт вещей.

Ты этот день поправить и не пробуй.

Разбилась чашка с радостью и злобой,

и свитер разошелся на плече.

Повсюду дышит ужас нелюбви.

Открой окно и расскажи предметам,

как женщины в оранжевых жилетах

играют желтой горкою листвы.

                                  (Инга Кузнецова)

Перечитывая рецензии на поэтические сборники начала ХХ-го века, мы часто наталкиваемся на похвалы женской лирике, на оптимистичное приветствие начала ее многообещающего полета. «Проскользнут два-три чарующие стиха Аделаиды Герцик, Любови Столицы, Маргариты Сабашниковой. И снова дверь, которая куда-то на миг приоткрылась, наглухо закрывается. И чувствуешь мутный осенний воздух» (К.Бальмонт). «В некоторых отношениях эта женская лирика интереснее мужской. Она менее обременена идеями, но более глубока, менее стыдлива (стыдливость ведь это исключительно мужское чувство). Женщина глубже и подробнее чувствует самое себя, чем мужчина, и это сказывается в ее поэзии» (М.Волошин). «О них (поэтессах – М.Г.) почти никто не знает, ими почти никто не интересуется. А между тем это подлинные поэты, подлинные художники. Они оригинальны, они самобытны. В их творчестве раскрывается выявлявшаяся до сих пор лишь в творчестве мужчины сущность женской души, женская стихия» (О.Огинская). «За последнее время от наших поэтесс ждешь и находишь как-то больше, чем от поэтов. Наступил какой-то «суфражизм» в русской поэзии. Или, в самом деле, близится возобновление после тысячелетий «господства женщин»? Ведь никогда сильный пол так не пасовал перед слабым, как в наш «декадентский век» (П.Перцов). «В области поэзии женщина буквально начинает посрамлять мужчин...» (аноним). Как жаль, что это «начинает» так и осталось «начинаем». То есть, женская поэзия, действительно, расправила крылья и взлетела, только не решилась открыться – назваться женской! Это настолько же печально, как если бы море пыталось выдать себя за гору... 

Приложи ко мне раковину ушную, послушая шум 

всех морей и материков, приходящих ко мне на ум, 

всех тропических стран, всех безумных базаров, клокочущих слов,  

всех цикад и циновок треск, звон браслетов и кандалов...

                                (Инга Кузнецова)

Известно, что западные феминистки, хлынувшие в Россию в начале девяностых, в недоумении разводили руками, когда русские женщины, в ответ на призыв к «отсоединению», по-бабьи сетовали: «Мужиков жалко...». В каком-то смысле русские женщины превзошли и опередили своих западных «наставниц»: они на стороне мужчин не потому что должны, а потому что хотят того – не безысходность, а выбор (чем он обоснован – другой вопрос). Да и быть свободной на Руси, как правило, не ввергает в «мужеподобие»... 

Вернемся, однако, в страну Поэзия, где поэтессами движут, безусловно, не жалость, а, скорее, «чувство второсортности» (определение С.Бойм, «Смерть в кавычках: Культурная мифология современного поэта»), которым упорно сопровождается слово «поэтесса». А ведь теперь, когда почти у каждой есть «своя комната», о которой некогда мечтала В.Вулф, вкладывавшая в это словосочетание всю женскую независимость (материальную, социальную, эмоциональную, творческую, наконец), казалось бы, самое время избавиться от этого чувства ущербности и стыда... Но не из пресловутого ли стыда – «исключительно мужского чувства», как утверждал M.Волошин, – мы помещаем в кавычки неузаконенное слово «поэтесса»?..

                            Люксембург – Нью-Джерси