ЖАННА ДУДУКАЛОВА

НЕДОСТАЮЩИЕ СТРАНИЦЫ

И НАКАЛЁННЫЕ СТРАСТИ

Розалия Степанова. «Горсть накалённых слов». Изд. «Слово/Word», Нью-Йорк, 2007.

«Горсть накаленных слов» Розалии Степановой – триста пятьдесят страниц намеренно не политкорректных слов. Накаленность или, вернее, эмоциональность текста относится не только к его содержанию, но и к способу выражения. Страстность Степановой, ее разящий сарказм становятся понятны непредвзятому читателю – к предвзятому автор и не обращается, – едва погружаешься в поток событий, которые благороднейший Эмиль Золя, имея в виду отношение к евреям, назвал «восемнадцатью веками идиотских преследований». Возможно, поэтому насыщенность текста фактами и доводами не вступает в конфликт ни с художественными достоинствами текста, ни с его подкупающей взволнованностью.

Перед читателем «Недостающие страницы» истории: «’Скелет в шкафу’ отца Ивана Грозного», «История о том, как опасаясь Конца Света, в Новгороде выдумали евреев», «Невыдуманная история Риголетто при дворе Петра», «Разгаданный феномен личности Достоевского» и многое иное, что было скрыто, замолчано, забыто, подправлено, переврано. Восстанавливая утерянные или умышленно вырванные страницы истории, автор воодушевляет читателя примерами таких подвижников, как философ Моисей Мендельсон, провидец Зеев Жаботинский, дочь композитора Скрябина, Ариадна. От удивительных биографий до таинственных Кумранских свитков, скрытого кода Книги Бытия и тайного еврейского учения Каббалы простирается спектр интересов Розалии Степановой. Обогащая читателя информацией, она одновременно ломает лживые стереотипы.

Знаток истории и мировой культуры, Розалия Степанова не новичок в не иссякающей теме еврейства. Ее эссе часто публикуются в американской русскоязычной печати. Она ведёт семинар, посвящённый глубинам иудаизма и основам Каббалы. Стиль ее работ изящен и эмоционален, темы рискованны, выводы полемичны и беспощадны. Пройти мимо них невозможно, даже если не во всем с ними соглашаешься. Книга «Горсть накалённых слов» – это захватывающее чтение и неожиданное путешествие в глубь веков и событий. Но это и попытка по-новому сориентироваться в лабиринте фактов и умолчаний, гипотез и находок, выводов и предположений.

Верно ли, что Троцкий был правнуком Пушкина? Каковы подлинные, не имеющие отношения к царю Борису Годунову предпосылки обречённости царевича Дмитрия? Был ли неизбежен Холокост? – Мы никогда не узнаем этого наверняка. Чем удаленнее от нас событие, тем надежнее оно сокрыто. Но тем больше манит нас призрачной подлинностью.

Что мы знаем, например, о Некрасове? – Русский поэт, обличитель крепостничества, защитник народа… С чего, казалось бы, пересматривать устоявшийся образ классика? Сколько уже было подходов к поэту, не выходивших за пределы анализа текстов с разбором их формы, содержания, особенностей композиции, мастерства в изображении героев, актуальности тематики… Традиция избегала касаться личности того, кто раз и навсегда был вознесён на пьедестал учителя жизни, духовного вождя поколений, классика «выше Пушкина»… Степанова безбоязненно сковырнула позолоту. Из-под мишуры разит духом терроризма, отравляющим атмосферу и сегодняшнего дня. В конце очерка Степанова замечает: «Прежде чем вслед за новыми авторитетами становиться сторонниками кажущихся привлекательными идей, невредно поинтересоваться – какими личными проблемами их авторов вызваны они к жизни, из чистых ли передаются рук».

Речь, однако, не об очередном низвержении кумиров, не о «жареных» фактах из жизни великих – этим в наше разоблачительное время никого уже не удивишь, а о мотивации творчества и объяснении образа мыслей и поступков, которые небезосновательно, но тщетно пытается не замечать история. Степанова выбирает один срез и остается верна ему до конца. Она проводит перед читателем вереницу корифеев, духовных вождей, высвечивая каждого крупным планом лишь в одном ракурсе – в его отношении к еврейству. «Опять? Ну, пошло-поехало!», – может сказать читатель, тот, кому еврейская тема набила оскомину во всех ее аспектах – в литературе, истории, особенно в политике. Но не спешите распространять свою досаду и на эту книгу. С первых её строк за кажущейся заезженностью темы проступает главнейшая мысль: отношение к евреям (а в широком смысле – ко всем несправедливо преследуемым и гонимым) есть лакмусовая бумажка гуманности человечества как сообщества, свидетельство его духовной зрелости, залог выживаемости как вида. Вот критерии, по которым приходится судить о значительности темы.

В истории человечества судьба евреев не имеет себе подобия. Книга Степановой описывает, в какие недостойные условия был поставлен этот народ на долгие времена во множестве стран. Удивляться ли сокрытию своего происхождения многими евреями, подобно «непрошеному спасителю России» Сиднею Рейли или русскому поэту Афанасию Шеншину, известному под фамилией Фет? Само слово «еврей» в русском языке имеет какой-то «подозрительный» оттенок. Намеренно утрируя ситуацию в своём эссе «Меньше единицы», Иосиф Бродский пишет: «Судьба слова зависит от множества его контекстов, от частоты его употребления. В печатном русском языке слово “еврей” встречалось так же редко, как ”пресуществление” или ”агорафобия”. Вообще по своему статусу оно близко к матерному слову или названию венерической болезни». Гонители евреев давно уже не определяют объект своих преследований как религиозную, этническую или социальную группу. Они объявляют, что борются ни больше, ни меньше как с «мировым злом».

Потерь этого народа никто, кроме него, не считает, хотя с высоких трибун их вроде бы признают. Больше отмечают непропорциональный его численности вклад этого народа в культуру, науку, литературу, искусство, бизнес. Потери же самого народа – помимо физических ещё и моральные, и духовные – неописуемы, страдания непомерны, терпение беспредельно. Отсюда и «накаленность слов» Степановой. Вклад выдающихся представителей еврейского народа стал достоянием культуры государств, в которых они жили и творили. Но упоминания об их этнической принадлежности избегали. Более того, боясь притеснений и вынужденно следуя навязанному обычаю, по которому гордость страны должна принадлежать её этническому большинству, евреи были вынуждены скрывать свое происхождение. Степанова приводит малую толику таких имен, зато с восхищением пополняет список личностями, чьи совесть и предвидение побуждали их молиться за еврейский народ задолго до Холокоста (очерки о Вл. Соловьёве, В. Розанове, Н. Бердяеве). Об этих праведниках человечества сказано во вступительном слове к книге: «Перед Вами пройдет вереница известных деятелей мировой цивилизации, чье настоящее нравственное лицо неизменно проявлялось при соприкосновении с иудаизмом».

Структура книги продумана и удачно выстроена автором. Вначале представлены собранные по крупицам осколки истории: недостающие страницы, дошедшие через тысячелетия послания, неразгаданные тайны судеб, освобождённые от искажений портреты персонажей. Фон событий обрисован достоверно и четко. Предположения, опирающиеся на малоизвестные факты, интригуют. Заголовки подчеркнуто полемичны и при этом бьют в цель («Еврейские “птенцы гнезда Петрова” или «Изъяны европейской наследственности»). Если автор и не всегда в полной мере освещает затронутую тему («Был ли неизбежен Холокост?»), то уже сама по себе постановка вопроса побуждает к продолжению поисков.

В финале книги нарастает и всё громче, всё отчётливее звучит основная тема, отвечающая на вопрос, откуда берутся у этого удивительного народа силы, из какого источника черпает он мудрость, величие и волю к сопротивлению. Последние главы – «Не пора ли вступить в права наследования?», «Из области запредельного» и «То, что не выразить прозой» обобщают тему, затрагивают вечные вопросы бытия: «В чем цель нашего существования? Для чего создан мир? Что поддерживает его, не давая обрушиться в хаос?»

Особенно интересен в книге очерк о символике и внутреннем смысле чисел в их связи с процессом Творения («Сокровенная тайна числа, или просто о сложном»). Восхищает стремительное изменение масштаба рассматриваемого – от частного (разрозненных страниц истории) до обобщающих исторических примеров «В преломленном свете»). А там и до тайн творения, до иллюзии чудесного прорыва за границы материального мира – «Из области запредельного». Жаль, что эта часть книги фрагментарна и не позволяет полнее ознакомиться с взглядами автора, касающимися «запредельного». Даже для подготовленного читателя эти очерки слишком конспективны, а разъяснения излишне кратки. Хотелось бы видеть их в более полном изложении, возможно, даже в отдельном издании.

«Готовность к чуду» – так называется один из очерков главы «Не пора ли вступить в права наследования?». Предполагаемое в качестве очевидного ответа «да» есть своего рода отгадка вечного вопроса об особенностях мышления евреев, их религии и тайного основополагающего учения Каббалы, этой громадной, практически невостребованной и потаённой сокровищницы, с древнейших времен принадлежащей евреям по праву наследия. Каббале посвящены в книге несколько очерков, объединенных в главу с этим полемическим названием. При всём обилии проанализированных фактов на каждой представленной в книге Степановой работе лежит отпечаток Каббалы – свойственных ей дисциплинированности мышления, чёткости и доказательности доводов.

Стиль книги отточенный и лаконичный, ход изложения публицистический, но при этом художественно-образный и яркий. Книга читается на одном дыхании, и по прочтении кажется, что диалог с автором не окончен, полемика продолжается. Блестяще написаны очерки о Бердяеве, Розанове, Вагнере, Гитлере, Достоевском, Фете, Саше Черном, Альберте Эйнштейне. И, конечно, о «непрошеном спасителе России» Сиднее Рейли, для которого – как и для всех, становящихся на ту же тропу – Степанова нашла особенно горькие слова: «На какой бы стороне баррикад они ни сражались и ни складывали головы, пытаясь спасти Россию, их чувства остаются безответными, более того, в них всегда усматривают еврейскую корысть. Кто бы перегородил эту муравьиную тропу щепкой?»

По признанию автора, «Горсть накаленных слов» – это «долгожданный глоток истины, которой всегда жаждало моё еврейское сердце». Горестная судьба еврейского народа вдохновила Степанову и дала ей право ставить нелегкие вопросы: извлекло ли человечество (и евреи, в частности) урок из прошлого, способно ли предотвратить повторение тех же ошибок?

Кому-то ответы и самый пафос автора придутся не по вкусу. Кто-то займется перепроверкой фактического материала и, возможно, найдет спорные моменты. Выстроенная из отдельных фактов, логичных предположений и открыто заявляемой пристрастности эта книга подвигает нас к размышлениям, к пересмотру взглядов и осторожному подходу к общеизвестному в истории. Книга, безусловно, станет интеллектуальным стимулом для дальнейших поисков.

Упреждая сурового критика, хочу отметить: «Горсть накалённых слов» – труд не научно-исследовательский, а взволнованный, глубоко эмоциональный. Об этом среди прочего свидетельствует «То, что не выразить прозой» – завершающее книгу пронзительно-личное лирическое стихотворение автора со словами, которые могут послужить эпиграфом ко многим томам истории: «И прошлое не пыль и прах, а порох!» В страстном порыве к истине, в призыве не к одному, а ко всем народам увидеть сокровища, раскрытые миру иудаизмом, заключается пафос книги. С такой позиции и с такой меркой следует подходить к этому неоднозначному и остро полемическому произведению.

Своей книгой Степанова снова напомнила нам о том, что достоинства людей выдающихся, как и простых смертных, определяются не только весомостью их вклада в сокровищницу цивилизации, но и их нравственной компонентой. С этой меркой предлагает автор подходить к рассмотрению любой исторической личности. Слушать ли Вагнера, ценить ли Достоевского, уважать ли Некрасова – личное дело каждого, но от оценки человеческих качеств никуда не деться. Ведь и история пишется людьми пристрастными.