ИРИНА ЧАЙКОВСКАЯ

НИЧЕГО, КРОМЕ ПРАВДЫ

(О судьбах поколения 1920-1930-х годов в эмиграции)[1]

Свершилось – те, кто долгие годы Советской власти считались на родине «врагами», «предателями», «невозвращенцами», кто, родившись заграницей или будучи увезенным в младенчестве, жил с мечтой когда-нибудь увидеть «свободную Россию», обрели возможность и приехать в страну, и беспрепятственно прийти к русскому читателю. Час пробил. Время сместилось. Если бы это смещение произошло несколько раньше, скажем, сразу после войны, так, чтобы не было драматических послевоенных лет сталинского режима, в Россию, без сомнения, вернулись бы тысячи и тысячи ее сынов и дочерей – «хлебнувших лиха» на оккупированной территории, в немецком плену, в концлагерях и лагерях для перемещенных лиц, - однако не сломленных, духовно просветленных, постигших в своих скитаниях нечто такое, что впоследствии давало им силы для жизни.

А скитания были такие, что и не поверишь. Вообще эта книга преподносит факты, о которых мы не знали, не слыхали, не догадывались. Поколение, чьи голоса звучат на ее страницах, недаром называют «незамеченным»[2]. Для меня судьба этих людей вдвойне интересна: они из поколения моих родителей, родившихся в 22-23-м годах прошлого (уже прошлого!) века. Мальчики этого года рождения почти все были «повыбиты железом»; отцу повезло - он с войны вернулся. Мама, в июне 1941 закончившая десятилетку в волжском городе Калинине (Тверь), куда уже осенью придут фашисты, эвакуировалась с родителями в Среднюю Азию, во Фрунзе (ныне Бишкек). Там закончила медицинский институт и, возвратившись после войны в Калинин, вышла замуж за сверстника - молодого военного, снимавшего угол в их доме.

Судьбы, о которых поведано в книге, складывались иначе. Многие из ее героев были детьми первой волны русской эмиграции и родились в Чехии, Югославии, странах Балтии. Были и родившиеся на Украине, в Белоруссии, в местах, подвергшихся скорой немецкой оккупации. Коллизии, приведшие людей на территорию Германии (а почти все авторы-рассказчики в конце войны так или иначе оказались там),- разные. Бежали от сталинской расправы, понимая, что жившим «под немцами» пощады не будет, огромное число мирного населения было угнано на работы - Рейху не хватало рабочих рук; на немецкой земле остались миллионы военнопленных[3], чудом выжившие узники концлагерей, а также те, кто спасался от возникающих в Европе коммунистических режимов.

Самые первые страницы этой толстой книги рассказывают о «жизни в изгнании». Пронзительно и горько звучит изгнанническая нота в рижских воспоминаниях Евгении Жиглевич; убийственная деталь - «нераспакованный чемодан» под кроватью одной из тетушек. Ждала наивная душа скорейшего возвращения в родной Псков. Не привелось. Не оттого ли, будучи православным, отец Жени в Риге ходил в синагогу слушать кантора?.. ибо «ничто так не передает скорби человеческой, оставленности человека в мире и неизбывности его тоски, как царственное завывание кантора». В 20-м веке, подобно евреям, огромный пласт русских был обречен на скитания и поиски пристанища. С началом войны ситуация стала еще катастрофичнее.

Кто больше всех страдает при катастрофах? Дети. «Страшное детство» - называется отрывок из воспоминаний «приемной» сестры Людмилы Оболенской-Флам, Таисии Джолли. Пятилетняя девочка из Полоцка, разлученная с матерью, в числе трех тысяч детей попавшая в страшный лагерь Саласпилс, была спасена русской семьей и вместе с нею прошла все этапы изгнания: Германия, Марокко, Соединенные Штаты. Вольно или невольно, но через всю книгу тянется мотив «милосердного самарянина», совершающего человечный поступок и тем самым нарушающего неумолимую поступь зла. Семья Черновых не обязана была спасать обреченную на смерть сироту в условиях, когда под угрозой были их собственные жизни. Но ребенка взяли из лагеря, выходили и пригрели. Злу был нанесен удар. Тася запомнила, что в лагере, когда она больная, без сознания, лежала на нарах, ее укрыл одеялом молодой немецкий солдат; он же потом отнес ее в больницу. Дважды спас ей жизнь тот, кого она укусила, когда он хотел ее погладить. Опять подножка злу. Сергей Голлербах в своей книге «Свет прямой и отраженный» с благодарностью вспоминает пожилого немца - тот помог пареньку-художнику уехать в Америку. Глеб Рар описывает, как немец-конвоир спас его в поезде от выстрела другого конвоира, эсэсовца-садиста. Цепь добра, ручеек милосердия, подтачивающий твердыни злобы, ненависти, людоедства. Таисия Джолли, выйдя в Америке замуж и родив детей, стала опекать семью вьетнамских беженцев, с которыми в результате породнилась ее собственная семья.

Некоторая часть русских эмигрантов, вынесенных военной непогодой в Германию, по окончании войны нашла приют в Доме «Милосердный самарянин», под крылом отца Александра Киселева и его матушки. Но прежде чем говорить об этой странице эмигрантской истории, хочу остановиться на ранее не публиковавшихся воспоминаниях Глеба Рара «По этапам третьего Рейха», приоткрывающих малоизвестные факты истории.

В 1944 году попав в гестаповскую тюрьму, двадцатидвухлетний Глеб Рар услышал от своего молодого сокамерника: «Я немецкий коммунист». Ответил ему Глеб с тою же прямотой: «А я – русский антикоммунист». Что же это за антикоммунист, который очутился в тюрьме гестапо? Глеб Рар был членом партии НТС (Народно-Трудовой Союз), ставившей своей целью свержение коммунистического режима в России. Слышали вы о такой? Я – нет. Как я поняла из воспоминаний Рара и его единомышленников (а среди авторов книги их много), в партию вступала горячая молодежь, воспитанная на русских духовных ценностях, активно исповедующая православие, жаждущая положить жизнь за освобождение Отечества от большевистской заразы. Еще до войны четверо заброшенных на территорию СССР диверсантов-пропагандистов были пойманы и казнены. От подобных крайних акций пришлось отказаться. Но впоследствии, в годы холодной войны, молодые члены партии приняли участие в работе антикоммунистических печатных органов (газета «Посев», журнал «Грани») и радиостанций («Свобода», «Голос Америки»), служа той же «освободительной» идее. После распада СССР и краха коммунистического режима те из бывших энтээсовцев, кто дожил до этих долгожданных событий, получили возможность не только приехать в Россию, но и помочь ей в некоторых начинаниях, о чем еще предстоит рассказать.

Но вернемся к воспоминаниям Рара. Почему гестаповцы посадили в тюрьму«русского антикоммуниста»? Оказывается, к концу войны членов НТС преследовали и уничтожали как с той, советской, так и с этой, немецкой, стороны из-за их обоюдоострого призыва «добивать Гитлера и поскорее браться за Сталина». Стремление обратить оружие против сталинского режима сближало членов НТС с генералом Власовым, чью миссию и, соответственно, армию они воспринимали как освободительную. Отец Александр Киселев, создавший в Берлине убежище для русских семей, Дом «Милосердный самарянин», был духовником Власова. Еще одна информация к «нелинейному» размышлению.

Хождение по мукам, выпавшее Глебу Рару, побывавшему в Заксенхаузене, Бухенвальде и Дахау, можно было выдержать, как мне кажется, только будучи очень верующим человеком. Алюминиевый крестик, выпиленный в лагере заключенным-сербом и заменивший отобранный крестильный, рассказчик просит положить с собой в могилу. Да и вообще, все что происходило в продувных лагерных бараках и в рабочей зоне – тиф, голод, издевательства надзирателей, нескончаемая и бесполезная работа (производимые крылья и шасси самолетов были уже никому не нужны), воспринимается не столько как жизнь, сколько как житие. Житие юного страстотерпца Глеба, многажды чудесно спасаемого от казалось бы неизбежной смерти. Незадолго до полного освобождения его спас черный американский военврач, протянув больному сыпняком таблетку витамина С.

Не могу не процитировать рассказ Рара о Пасхе 1945-го года в Дахау:

«В день Светлого Христова Воскресения, 6 мая 1945 года, те из духовенства, кто еще мог стоять на ногах, пришли в барак № 26. Греческого архимандрита Мелетия (Галанопуло) принесли на носилках. Несколько священников и единственный диакон надели свои самодельные епатрахили и орарь. Разбились на два клироса, сербский и греческий, и начали служить пасхальную утреню: наизусть, не имея на руках ни нот, ни текста. Пели попеременно сербы и греки. Апостол - наизусть. Евангелие – наизусть. А в конце молодой греческий монах наизусть произнес «Слово огласительное» святого Иоанна Златоуста. Говорил с таким подъемом и воодушевлением, как, вероятно, впервые произнес некогда свое «Слово» сам святитель Иоанн в соборе Святой Софии в Константинополе».

Не случайно и другие авторы описывают сходные благодарственные богослужения в самых разных, порой экзотических местах - как уже говорилось, именно вера не давала этим людям сломаться в испытаниях.

Вот чисто сказочный сюжет и, поскольку автор немец по крови (Ростислав Шульц), то приходят в голову «сказки братьев Гримм». Отец Ростислава, с началом войны призванный в армию, в 1942 году вернулся в родной Киев с незнакомым бритым человеком, как оказалось, евреем. Тот спас старшему Шульцу жизнь, предупредив об опасности: отряд попал в окружение, и партийцы ночью постановили застрелить носителя немецкой фамилии, дабы не выдал их «своим».

Двое топали до Киева 600 километров. Геннадий Шульц посоветовал другу, светлоглазому жгучему брюнету, сбрить волосы и выдавать себя за обрусевшего немца. Иначе он неминуемо бы присоединился к тем 35 тысячам, что уже лежали в Бабьем Яру...

Драматичнейшая страница послевоенной истории – насильственная репатриация русских эмигрантов, проживавших до Второй мировой войны на территории СССР. Именно к такому – гибельному для русских - соглашению пришли союзники на Ялтинской конференции под давлением Сталина. В результате - тысячи убитых, замученных в советских лагерях из числа вернувшихся, и несказанная радость тех, кто сумел обманом, хитростью, благодаря везению перейти в категорию «ди-пи», перемещенных лиц, и остаться в немецких беженских лагерях. Дикие, чудовищные, порой трагикомические истории...

Вероника Гашурова: (в церкви столпились «старые» и «новые» эмигранты, подлежащие выдаче). «Мы все... все люди в церкви - схватились за руки крепко и плотно. Получилась сплошная цепь – все соединились вместе, и старые и новые эмигранты:

- Никого не выдадим, никого не отдадим!

Людей колыхало как волны, так как стали вырывать человека за человеком из цепи. Солдаты одолевали, били прикладами. Священнику выбили зубы. Когда вытолкнули меня, я обернулась на церковь и увидела, что иконостас шатался в разные стороны, в алтаре были люди и солдаты, посредине церкви лежали два человека. Потом оказалось – они отравились. Кто-то лез в окно - в него выстрелил солдат. Бросали детей через окна в латышский лагерь - балтийцы не подлежали выдаче...».

Татьяна Лопухина-Родзянко: (в 1945 году проверка документов русскими пограничниками).

«Наш американец подал списки, написанные по-английски. Пограничник явно ничего не понял, помимо имен. Он обратился ко всем пассажирам грузовиков, ища себе переводчика:

- Эй, кто-нибудь говорит по-русски?

Но в ответ ему было гробовое молчание, а через минуту раздался ответный вопрос с несколько славянским акцентом:

- Парле ву франсе?

Пограничник не стал добиваться дальнейших разъяснений и пропустил наши грузовики. Как только грузовики оказались в английской зоне, пассажиры заулыбались и заговорили громко... по-русски».

Георгий Ависов: «...началась кровопролитная погрузка «репатриантов» по спискам, подготовленным комиссиями. Люди начали вскрывать себе вены, вешаться и выбрасываться из окон верхних этажей здания. Мы с мамой выпрыгнули через окно гимнастического зала...».

Георгий Вербицкий рассказывает о предательстве англичан, хитростью заманивших командный состав 50-тысячного Казачьего стана на совещание о будущем расселении. Совещания, однако, не было – все офицеры, а затем и простые казаки были выданы Советам. По словам рассказчика, вера «в честь и слово английского офицера» стоила казакам (и в частности, его отцу) многих лет сталинских лагерей, а то и жизни.

Спасшиеся от репатриации «новые» эмигранты и не подлежащие ей «старые» получили возможность перевести дыхание. В воспоминаниях Асты Аристовой описан один из наиболее благоустроенных беженских лагерей в Германии Гангхоферзидлунг. Из домов, обсаженных фруктовыми деревьями, с прилегающими к ним цветочными лужайками и альпийскими садами, выселили немцев и поселили в них беженцев. И куда девались цветники и альпийские сады! Заборы и деревья пошли на растопку, в садах появились грядки с овощами. Рассказчица пишет: «Вид у лагеря стал неопрятный, и немцы с грустью и негодованием смотрели на свои бывшие цветники и еще раз убеждались в «варварстве» иностранцев».

 Что сказать? Оголодавшим и промерзшим людям не до сохранения красоты. Но есть в наблюдении А. Аристовой и сермяжная правда. «Иностранцам» - а, наверное, в большинстве это были русские - не легко даются поддержание чистоты и порядка, устройство красивого, удобного быта, кропотливый и педантичный уход за своим «цветником». Нация сильна другим. Обитатели Дома «Милосердный самарянин» пронесли через жизнь уроки нравственности и человечности, полученные от четы Киселевых, директора гимназии, бывшего москвича, искусствоведа Ильинского, доктора Петра Раевского и многих-многих других учителей.

О доме № 5 по одной из улиц Мюнхена, где помещались русская гимназия, детский сад и амбулатория, иконописная мастерская, отделы социальной помощи и внешкольной работы с молодежью, издательство и книжный магазин, пишут Людмила Оболенская–Флам, Татьяна Лопухина-Родзянко, Ольга Раевская-Хьюз, Владимир Тремль... В полуразрушенном помещении, которое летом 1945-го начали расчищать и обустраивать, чудесным образом была найдена бумажная иконка Серафима Саровского, ставшего с того момента духовным покровителем Дома.             Воспитанница этого «Ноева Ковчега» семнадцатилетняя Люся Чернова (впоследствии Оболенская - Флам) на всю жизнь запомнила исполненный скаутами монтаж «Трагедия России», составленный ее соучеником Виктором Тремлем на основе стихов и песен революционных дет. Любопытно, что пионеркой, учась в советской школе, я тоже участвовала в похожих монтажах. Правда, история России в устах мюнхенских скаутов и советских пионеров звучала по-разному. У них – была трагедия, у нас – полная и окончательная победа... Время внесло и продолжает вносить свои поправки в оценку русской революции. Но то, что тогда случилась величайшая трагедия, - сейчас уже несомненно.

В 1995 году, через 50 лет после основания в Мюнхене «Русского Дома», его воспитанники снова встретятся - в Америке. Впрочем, до этой нью-йоркской встречи было еще много всякого. И поскольку мы хотим проследить все этапы в судьбе поколения, нельзя не упомянуть таких экзотических остановок, как Марокко, Аргентина и Бразилия, Канада и Австралия и особенно необитаемый остров Тубабао на Филиппинах. В 1947-49 гг. в обстановке, когда беженские лагеря постепенно исчезали и возникало кольцо просоветских режимов, «ди-пи» приходилось искать место для проживания. Огромная часть эмигрантов устремилась в Америку. Для многих транзитным пунктом на пути в Новый свет стало Марокко.[4] Поселились в заброшенном, бывшем итальянском поселке Бурназель на окраине Касабланки. И вот этот Бурназель через какое-то время стал русским поселком, оазисом русской культуры и языка в Северной Африке[5].

Ирина Короленко: «...у нас появилась своя бурназельская церковь... была русская лавочка, повсюду бегали русские детишки, приходили ко мне послушать сказки... Я вела сборы скаутов и малышей (волчат и белочек). Некоторые родители привозили своих детей на сборы из Касабланки. Приезжали из Касабланки и хористы на спевки, которые проводил живший в Бурназеле замечательный регент Евгений Иванович Евец. Его хор пел на всех церковных службах в Касабланке и Бурназеле. Кроме того, время от времени хор давал свои собственные концерты духовной и светской музыки в Касабланке, Рабате и других городах Марокко...».

Поразило меня, что Ирина Короленко, рассказавшая в своих воспоминаниях в числе прочего и о летних лагерях, устраиваемых в Марокко бывшими мюнхенскими скаутами, после перестройки была приглашена в Россию... для организации скаутских лагерей.

Южная Америка... Бразилия... Аргентина... В альманахе «Побережье» недавно были опубликованы любопытные материалы ныне покойного архивиста-исследователя Эдуарда Штейна о спектакле в Рио-де-Жанейро, сыгранном русскими колонистами в 1957 году в благотворительных целях. Исполнялись «Петербургские зимы» Иванова, и весь сбор шел в пользу бедствующих в Париже Георгия Иванова и Ирины Одоевцевой.[6]

Материал Татьяны Плищенко из сборника, о котором пишу, посвящен русской колонии в Аргентине. И опять удивительное! Рассказывается о любительском театральном спектакле 1959 года – ставили «На бойком месте» А. Н. Островского. В спектакле участвовал внук генерала П.Н. Краснова. Здоровье Николая Краснова было подорвано сталинским лагерем – отбиты почки, выбиты зубы; на сцене Буэнос-Айреса «в разгар пьесы, при открытом занавесе Коля упал и тут же на глазах у всех скончался от разрыва сердца».

Большая и интересная тема «китайского изгнания» осталась бы целиком за границами книги, если бы не очерк Никиты Моравского «Тубабао». Харбин, Шанхай – не чужие названия для знающих о путях русской эмиграции. В 1949 году пять тысяч беженцев, преимущественно русских, спасаясь от китайского коммунизма, были вывезены на филиппинский остров Тубабао, где прожили два года. Два года в непроходимых джунглях, практически на необитаемом острове, «где не было ни жилья, ни дорог, ни кухонь, ни туалетов, ни душей, ни электричества, ни достаточного запаса питьевой воды, ни других необходимых для нормального существования условий». Все эти условия создавались собственными руками и, когда рассматриваешь фотографии тамошней жизни, например, «свадьбу в джунглях», видишь, что на невесте не лианы, а подвенечное платье, на женихе костюм, а не набедренная повязка, и окружены они очень прилично одетой группой «шаферов» и «дружек», позирующих на фоне православного храма.

Обустроив быт, взялись за культуру: спектакли на «Красной площади» среди тропической растительности, выступления оркестра, доклады и лекции, а еще выпуск 5 «ротаторных» газет, среди коих была официальная «Тубабао знает» и юмористическая «Тубабао не знает». Даже на корабле, в 1951–м году вывозившем беженцев с затерянного острова - в Сан-Франциско, издавалась газета «Наш вестник». В ее последнем – пятнадцатом - номере были помещены стихи, где выражалась надежда,

Что теперь наконец мы найдем

За бескрайностью вод океана

Тихий угол и труд,

И свободу,

И утраченный нами покой.

В Америке многое из вымечтанного сбылось. Но прежде чем коснуться «американской» темы в жизни русских эмигрантов военного поколения, хочу рассказать об одной судьбе, сильно выбивающейся из ряда.

Юрий Шлиппе пишет в своих на редкость художественных записках, что у него две родины: Германия и Россия, причем Россия «ближе сердцу», хотя родился он в Германии. В России очутился в 1946-м году в возрасте семнадцати лет. Неизвестная, только-только начинающая приоткрываться страница советской послевоенной истории. Буквально на днях в фильме о Сергее Королеве, кажется, впервые было рассказано о сотнях немецких специалистов, вывезенных из Германии и работающих в КБ Королева и других авиа-ракетоконструкторов. Почему мы не знали об этом раньше? Почему имена этих людей так и остались за кадром? Одним из таких высококвалифицированных специалистов в области авиации был Борис Шлиппе, проживающий с семьей в городе Дессау. 22 октября 1946 года в дом Шлиппе явились два советских офицера с солдатами и предложили в срочном порядке начать сборы... в Советский Союз. Солдаты грузили тяжелые вещи, мебель, посуду, даже легковую машину. Так семья Шлиппе, в свое время сумевшая вырваться от большевизма заграницу, после войны на семь лет была заперта в Советской России.

Эти годы не были потерянными. Взрослые работали, дети учились, жили как в гетто, так как поселок был сплошь немецкий – 1700 вывезенных из Восточной Германии людей. Дружить с русскими – боялись, но дети впитывали русские слова и обороты, и Юрию чудилось, что он «узнает» Россию, вошедшую в детскую душу «от маминых песен, бабушкиного чтения, рассказов деда...».[7]

Через много лет в мюнхенской редакции «Голоса Америки» Юрий Шлиппе начнет узнавать то, что было от него скрыто в его семь советских лет: «факты, свидетельства, мысли...». В той же редакции столкнется с «очаровательной молодой женщиной–Люсей, по мужу Оболенской». В доме Оболенских познакомится со своей первой женой Ириной. Совсем не случайно многие из авторов сборника – радиожурналисты, коллеги по работе на радиостанциях «Голос Америки» и «Свобода».[8] Общая эмигрантская судьба, не проходящий интерес к России и желание помочь ее народу избавиться от фантомов, сделали их единомышленниками и соратниками.

А мы, находящиеся по ту сторону? Помню, как с середины 70-х постоянно ловили «голоса», еле слышные из-за не прекращающегося глушения, как хотелось узнать, сопоставить, понять, как нестерпимо было жить в отгороженном от мира царстве «двоемыслия». Не зная, что Ираида Ванделлос писала стихи под именем Ираиды Легкой (о ней как о поэте написала Валентина Синкевич), запомнила ее низкого тембра голос. Сейчас думаю, что, наверное слышала по «вражеским» голосам многих из авторов книги.

Огромное число представителей «незамеченного» поколения закончило свои скитания в Америке, обрело в ней кров, работу, судьбу. Америка всегда считалась местом, где зарабатывают деньги, а не служат музам. Между тем, в разделе книги, озаглавленном «Художники и поэты», речь идет о русском искусстве на американской почве. И надо сказать, Америка, без лишних слов и сентиментальности, позволила талантам проявиться, и это при том, что нужно было врастать в чужую среду, осваивать чужой язык. Поэты Иван Елагин и Ольга Анстей, Лидия Алексеева, Николай Моршен, Ираида Легкая; прозаики Леонид Ржевский, Борис Филиппов, Олег Ильинский; художники Юрий Бобрицкий, Сергей Бонгарт, Владимир Шаталов, Вячеслав Иляхинский, Владимир Одиноков, братья Михаил и Виктор Лазухины... О них в книге рассказывают сверстники и товарищи по ремеслу – поэтесса «со своим голосом» Валентина Синкевич, издающая в Филадельфии поэтический альманах «Встречи», и Сергей Голлербах, острый художник и прекрасный писатель.

А еще русские из того поколения принесли с собой в Америку театр. Такой, каким он сложился в России, - не легкое развлечение между едой в ресторане, не площадку для мюзиклов, а «питательный», с эмоциями и идеями...

Сегодня, говоря о русских театрах, существующих в Америке, не будем забывать, что у них были предшественники.[9] Татьяна Камендровская рассказала об очень интересном театральном опыте, в котором сама участвовала. Всего–то три года просуществовал Новый театр в Нью-Йорке (с 1950-го по 1953-й), но у него был разнообразный – классический и современный - репертуар, энтузиасты-артисты и талантливый постановщик Сергей Дубровский. Не было меценатов, а самоокупаемости театральных постановок - с их костюмами, декорациями, светом, музыкой - нет и в России, там репертуарные театры на дотации государства. То что театр без всяких дотаций жил три года - вселяет оптимизм в нас сегодняшних, тоже мечтающих о русском театре, скажем, в Бостоне.

Любопытная деталь: муж Татьяны Камендровской до войны пел в Донском казачьем хоре под управлением Жарова. Перед самой войной хор уехал на гастроли в Соединенные Штаты, а Алексей Камендровский по болезни выехать не мог. Зато после войны связь с хором восстановилась, и Алексей с Татьяной в 1946-м по вызову Жарова отправились в Америку.

А упоминаю я об этом в связи с еще одной темой, касающейся искусства, - музыкальной. Именно хор Жарова, как я понимаю, стал для Дениса Мицкевича, создателя Американского русского хора в Иельском университете, высоким образцом народного хорового пения.

Денис Мицкевич: (Денис Николаевич Мицкевич однажды был приглашен в Русский клуб Иельского университета, чтобы рассказать о русской музыке).

«Будучи уверенным, что мой доклад не запомнится, я под конец предложил научить парнишек одной или двум русским песням. Как ни странно, это вызвало громадный интерес. До полуночи мне задавали вопросы... о том, как отражалась история в былинах, казачьих и солдатских песнях. Условились на следующей неделе по-настоящему что-нибудь разучить. Обнаружилось, что петь они особенно хорошо не могли, но интеллектуальность их и серьезность меня поразили - стоило быть с ними... Мы ездили в Нью-Йорк слушать легендарный Хор донских казаков Сергея Жарова, очень тепло нас встретивших. Такого хора, думаю, уже не будет. Он доживал тогда последние годы. Но лучшей модели и представить себе нельзя».

Вообще, как мне кажется, в пении и в песнях выражается одна из сокровенных сторон русского национального характера. Найдите у другого народа песню такого трагического накала, как любимая Пушкиным «Матушка, что во поле пыльно»! А уж хоровое пение русских - что церковное, что просто «народное» - завораживает то сладостью и соразмерностью, то трогающей задушевностью, то мощью и разгулом. Недаром именно русский хор – капелла Юрлова, исполняющая «Волгу-матушку», была выбрана итальянцем Пазолини для «озвучивания» сцены Голгофы в фильме о Христе.

Много слышала о Иельском хоре и очень бы хотела побывать на его концертах.[10] А текст Дениса Мицкевича, читала с большим удовольствием еще и по причине прекрасного изложения.

Осталось рассказать о переломе, наступившем в жизни многих авторов книги в связи с падением коммунизма в СССР. Насколько долговечны эти «необратимые» перемены, покажет история. Но факт налицо: советская система без всяких революций и переворотов, подтачиваемая изнутри собственными смертельными недугами, приказала долго жить. Кто не помнит: первые годы перестройки в газетах и журналах мы читали то, что в другие времена печаталось в сам и «тамиздате».[11] «Бескровная революция» в России была идеологически подготовлена диссидентами, борцами с коммунистической доктриной с «обеих сторон», теми, кто, как академик Сахаров, выступал за «конвергенцию» двух политических систем.

Никита Струве, вспоминая о своем участии в российском студенческом христианском движении, приводит забавный случай: его дядя уверовал, прочитав расклеенную на улице антирелигиозную афишу. Подавляющая часть авторов сборника - православные христиане, впитавшие веру с рождения, российское наследие для них неотделимо от Церкви. Показательно, что ныне покойный отец Александр Киселев, который со своей матушкой после войны пестовал русских детей в мюнхенском Доме «Милосердный самарянин», с началом перестройки переехал в Россию. О работе основанного им благотворительного Свято-Серафимовского фонда[12] рассказывает его дочь Милица Холодная, живущая в Нью-Йорке.

Вот еще один феномен: дети некоторых русских родителей, осевших в Америке, или переселились в Россию, или связаны с нею совместной работой. Однако не все так благостно: кое-кто из «детей» предпочел переселиться в Лондон и вести дела с русскими оттуда – так безопаснее. Да и родители, переехавшие а Россию с целью помочь, принести пользу Отечеству[13], не всегда встречают там понимание, иногда наталкиваются на противодействие:

Николай Зарудский (председатель американо-русского союза помощи «Отрада»): «Отправка вещевых контейнеров прекратилась из-за безобразного поведения криминализованной российской таможни».

Виктор Челищев (член добровольного Международного корпуса): ... в 1996 году в России стали брать налог на ввоз капитала, даже если он шел на благотворительные нужды... Получалось, что мы не только отдавали бесплатно свой труд и время, но еще должны были платить государству за эту привилегию. И тогда работа корпуса в России прекратилась».

Историк православия Димитрий Поспеловский сожалеет, что «в современной Русской церкви еще не выветрился дух нетерпимости к инакомыслию, унаследованный от советского режима...».

А вот поворот темы: американский ученый-экономист Юрий Тремль, занимавшийся «белыми пятнами» советской статистики – такими, как «пьяный бюджет», отравления алкоголем, «теневая экономика», - заинтересовал своими исследованиями «другую сторону», и к началу перестройки на эти темы вышли уже и советские экономисты.

Россия и Америка – тема неподъемная. Эти страны, в чем-то на удивление похожие, испытывают друг к другу противоречивые чувства – влечения-отталкивания, симпатии и настороженности, даже враждебности.

Для многих русских поколения 20-30-х годов – Америка стала второй родиной. Впервые очутившись в России в 1992-м году, Наталья фон Мейер-Кларксон испытала странные чувства. Об этой стране рассказывали ей родители, грустившие по ландшафтам Рязани и Орловщины, где располагались их усадьбы... А она, попав на Орловщину, вспоминала Апалачи. Оказалось, что она уже накрепко привязана к своей приемной родине.

В самом конце книги помещен невыдуманный рассказ Екатерины Иляхинской, сотрудницы фирмы, чей офис находился в южной башне Всемирного торгового центра в Нью-Йорке.

Она - одна из немногих уцелевших после взрыва 11 сентября 2001-го года. Сама Е.И. объясняет чудо своего спасения так: «Может быть, потому, что мой муж художник Слава Иляхинский к тому времени был безнадежно болен раком, он был на разных трубках... Без меня бы он сразу умер, а так он прожил еще полгода».

Не слышится ли вам в этих словах голос русской женщины? Женщины – из «поколения отцов», родившейся в Югославии; в войну прошедшей через лагеря для перемещенных лиц; затем учившейся в Доме «Милосердный самарянин» в Мюнхене; убежавшей от коммунизма в Марокко; оттуда перебравшейся в Канаду и, наконец, поселившейся в Америке. Она, как и многие авторы этой книги, проделала долгий путь – в пространстве и во времени- и, как кажется, в душе все же осталась русской.

Читателям России и Зарубежья подарена чудесная книга, великолепно изданная, с архивными фотографиями; спасибо всем, кто ее подготовил, в первую очередь, редактору-составителю – Людмиле Флам.

ВРЕМЯ ИЛИ БЕЗВРЕМЕНЬЕ?

(интервью со Станиславом Рассадиным, критиком и публицистом, обозревателем «Новой газеты»)

Часть 1. О «второстепенных» поэтах.

Станислав Борисович, вы только что сдали в издательство книгу, включающую русскую поэзию 19-го века. Расскажите о ней, пожалуйста.

Сборник из 14 поэтов, которых причисляют к «второстепенным», начиная с Баратынского и кончая Иннокентием Анненским.

Уже Некрасов протестовал против такого названия для Тютчева и Баратынского, написал специальную стаью «О русских второстепенных поэтах», где писал, что вовсе они не «второстепенные».

Да, они находятся в таком несправедливом положении, как когда-то говорили про Ленинград – Санкт-Петербург: «Великий город с областной судьбой». Великие поэты с репутацией непервостепенных.

Кого же вы включили в вашу антологию?

Я, наверное, собьюсь, если начну перечислять – там Батюшков, Жуковский, Денис Давыдов, Полежаев, Каролина Павлова, Алексей Толстой, Бенедиктов...

Даже Бенедиктов?

Бенедиктовым я особенно дорожу, потому что меня очень раздражало, что он когда-то был осмеян сначала Белинским, потом Добролюбовым. И даже возникло слово, которое меня всегда шокировало – «бенедиктовщина». Оно по-своему даже справедливо, потому что он был, как казалось, человеком безвкусным, почти на уровне Северянина. Но на самом деле, тут было нечто иное - он был поэтом перелома, поэтом меняющейся русской поэтики. А вообще у него есть ряд стихотворений совершенно потрясающих. Он был не великий поэт, а крупный.

Признаться, я Бенедиктова не читала, поверила «на слово» Белинскому, а еще у Тургенева есть воспоминания, где он пишет, как Белинский увел его от восхищения поэзией Бенедиктова.

Помню, Фазиль Искандер прочитал мою статью о нем, где я пишу: «Стихотворение почти тютчевской силы», Фазиль даже вскричал: «Почему почти?» У Бенедиктова есть несколько стихотворений, непостижимых по силе, по пронзительности.

Ваша цель была историко-литературная?

Нет, я отбирал стихи не для изучения, а для «чтения и восхищения». Русская поэзия 19-го века была такой силы и высоты, что даже у совсем маленьких поэтов, как правило, хотя бы одно стихотворение не менее чем гениально – у Дельвига или, скажем, у Хомякова.

А Огарева вы включили?

Нет, не включил. Огарев, с моей точки зрения, имеет ложную репутацию. Он друг Герцена, пострадавший, революционер. Но когда Чернышевский писал, что имя господина Огарева будет забыто, когда исчезнет русский язык, - это, мягко говоря, - преувеличение. И Веневитинова не включил. Тоже, мне кажется, фигура прелестная, многоталантливая, но придуманная, придуманная...

Как интересно. Вы и уничтожаете репутации поэтов, и восстанавливаете их... Вернуть репутацию поэту, его стихи читателю – большое искусство.

Вот тут моя маленькая гордость. Когда-то давно я напечатал в «Вопросах литературы» статью о Бенедиктове. И заметил, с невероятным удивлением, что слово «бенедиктовщина» как отрицательная характеристика стало в статьях критиков помаленьку исчезать.

Все поэты 19-го века волей-неволей находились в орбите Пушкина – с ним дружили, ему подражали, с ним спорили...

При этом я стремился показать историю русской поэзии как бы без Пушкина. Хотя на самом деле любой поэт так или иначе соотносится с Александром Сергеевичем. Мне показалось, что движение русской поэзии получилось более наглядным, чем если бы я писал о «первачах» - Пушкине, Лермонтове, Некрасове...

Гений всегда уникален. Гении вообще не укладываются в ряд, а здесь получился ряд. Тем более, что Бенедиктов - мостик от Пушкина к Некрасову. Батюшков - «черновик будущего Пушкина».

Какой же Батюшков «черновик»? Не соглашусь. Пушкин подражал ему в лицейскую пору, но, как кажется, не слишком удачно... В каком издательстве выходит книжка?

 В издательстве «Время». Возможно, она выйдет еще в этом году *.

Часть 2. Какие нынче времена?

Станислав Борисович, наше время вы заклеймили в статье «Время предательства». А были в России другие времена? Можно найти в российской истории периоды созвучные и несозвучные сегодняшнему?

Я вообще против сравнения того или другого времени. Каждый раз это весьма приблизительно, обманчиво и только сбивает с толку. Есть ли времена похожие?

Наше время сравнивали с Веймарским периодом Германии. Казалось, так уж все совпадает. Ерунда.

Да, мне тоже кажется, что полных аналогий не бывает. Стало модно повторять, что сталинская Россия смотрелась как в зеркало в гитлеровскую Германию. Но хотя тоталитаризм был и там, и там, все же сравнение хромает...

Все другое и все другие. Просто люди одного времени становятся очень похожи.

Но это не так, как у Толстого, помните? Все счастливые семьи похожи друг на друга...

Как говорил Базаров, «обратное общее место». Можно сказать наоборот, что все несчастливые семьи похожи...

Да, мне кажется, что как раз все наоборот. Вот я хотел вспомнить замечательные слова Зощенко: в хорошие времена люди хороши, в плохие плохи, в ужасные – ужасны. С той оговоркой, что, если у нас, людей, нет возможности самим создавать хорошие времена, всегда есть возможность плохие сделать еще ужасней. В этом плане ресурсы современной России еще отнюдь не исчерпаны. К нашему времени, при всех его достоинствах, я отношусь плохо и боюсь, что оно превратится в ужасное. Симтомы совершенно очевидны.

Да, я не спрашиваю вас об Анне Политковской, обозревателе той же «Новой газеты», где вы работаете. Теперь уже бывшем обозревателе...

Да, да, все это уже кощунственно повторять. От гибели Политковской до замечательной ситуации с нашим президентом. Все об этом пишут, все говорят – и все это безнадежно. Я вообще в некотором смысле пессимист. Но мой пессимизм – источник моего оптимизма.

Как это понять?

Как в анекдоте. Пессимист говорит, что хуже быть не может, а оптимист возражает: «Может, может».

Черный у вас юмор. Ну хорошо, а раньше лучше было? Есть у вас ностальгия по прошлому? Скажем, по 60-м годам? Как известно, именно вы ввели в обиход слово «шестидесятники». Совсем недавно написана вами «Книга прощаний» - о том времени, о писателях той поры...

Очень сложно ответить. Есть такая идиотская формула, которой однако все пользуются, «сложно и противоречиво». Конечно, я ностальгирую, особенно сейчас, когда сравнительно недавно – извините за личный мотив – умерла моя жена, с которой я прожил 44 года и с которой было связано все содержание моей сознательной жизни. Как не ностальгировать по тому, что мы с ней были там-то, ездили туда-то? Это сродни даже ностальгии по Советскому Союзу, вернее, по этому пространству... При всей моей очень рано возникшей нелюбви к советской власти, по пространству - нельзя не тосковать. Мы свободно могли поехать в Грузию, в Армению, где нас замечательно встречали, и не просто как «старшего брата», а действительно была настоящая дружба. Могли поехать в Прибалтику. Я как-то подсчитал: мы 6 лет прожили в Прибалтике, не подряд, конечно.

Значит, есть ностальгия?

Знаете, я сам себе удивляюсь, но ностальгии в полном смысле слова, чтобы я хотел вернуться в то время, у меня нет. Понимаете, есть такое выражение «в мое время», «в наше время». Я как-то задумался и даже написал об этом в «Книге прощаний», а было ли «наше время»?

Помню этот вопрос в книге. Вы написали в ней о сегодняшнем «ничейном» времени.

А в 60-е была так называемая «оттепель», то есть период относительной либерализации. Для меня это время было в основном счастливым: я работал тогда в «Литературной газете», бывшей островком либерализма, я там встретил многих своих друзей, большинство из которых, если не умерло, осталось со мной.

Я там встретил свою жену. Потом я работал в журнале «Юность», он был тогда необыкновенно популярен, и нам позволялось делать больше, чем другим печатным изданиям («Новый мир» я в расчет не беру). Но и с «Новым миром» связана большущая часть моей жизни – я там довольно много печатался.

Но все равно - даже тогда – у моей компании, а она была обширной и, если называть имена, они будут достаточно громкие, даже тогда у нас не было иллюзий, что это навсегда.

Ваша компания – это те, о ком вы пишете в «Книге прощаний», не так ли? Это Булат Окуджава, Александр Галич, Фазиль Искандер, Давид Самойлов, Юрий Давыдов, Натан Эйдельман, Наум Коржавин...

Я был моложе всех, у меня была кличка в нашей компании Малолетка. Я учился у старших друзей – у Коржавина, у Булата Окуджавы, у Давида Самойлова вот этой безыллюзорности. И когда Хрущев пал, - а он был страшен в последние месяцы, прямо страшен...

Даже так?

Его при слове «интеллигенция» трясло просто. Это уже потом, на покое, он стал мягким, стал каяться, что это его Ильичев научил, даже просил прощения у художника Бориса Жутовского: «Прости, милок, я же в вашем деле ни хрена не понимал». И вот когда он пал, я очень четко осознавал, что приходят гораздо более страшные времена, чем при нем...

Так какими они все-таки были, эти 60-е? Все же они последовали за жуткой, кровавой эпохой, были названы «оттепелью»...

Мой покойный товарищ, замечательный кинодраматург Толя Гребнев в своих соответственно замечательных мемуарах «Записки последнего сценариста» написал: «Кто придумал эту байку про либеральные 60-е годы?» Абсолютно верно; причем он имеет в виду только цензурные трудности, запреты каких-то книг. Но, между прочим, все начиналось с событий в Венгрии, потом продолжалось в Новочеркасске, в чудовищном поношении Пастернака – это было, конечно, не литературное событие, а гораздо более страшное. Как известно, кончилось Чехословакией. Брехня, когда говорят, что в 68-м году у нас кончились все иллюзии (даже неглупый человек, мой бывший товарищ Вася Аксенов где-то это сказал). Ну, не дураки же мы были в конце концов!

Не похожа ли история с «оттепелью» на нашу не столь давнюю Перестройку? Тоже была «дарована» сверху, потому что дальше по накатанным рельсам катиться было нельзя, только в пропасть.

Ну да. Когда началась Перестройка, была такая похвальба у моих сверстников: «Мы готовили Перестройку». Это то, что вы готовили? Значит вы были такими идиотами? Я никакой Перестройки не готовил. Так вот об «оттепели». Меня не тянет туда. Хотя, может, сейчас даже хуже. Тогда было подобие времени, сейчас безвременье. Я над этим много думал. В той книге, над которой я только что кончил работать, пишу о Случевском и об Анненском, поэтах безвременья.

Да, невеселое определение – время безвременья. А в современной культуре, по-вашему, есть какие-то явления, внушающие надежду?

Вот вы мне написали, что ничего из современного вам не хочется читать. Я к вам полностью присоединяюсь. Почти, почти. Есть поэты интересные, может, и прозаики есть, не знаю. Все-таки я какой-никакой профессионал, пытаюсь что-то читать. И с горечью, с горечью – нет у меня злорадства старого хрена - вижу, что нет ничего. Я хочу быть читателем, хочу, чтобы мне было интересно. Ну, я не говорю о книгах Марининой. Когда-то из добросовестности попробовал прочесть одну ее книгу. Честное слово, я не мог двинуться дальше первого абзаца. Я не могу читать то, что написано таким языком.

У меня с ней то же самое.

Я, наверное, нахожусь в меньшинстве относительно Акунина, который сейчас, видимо, заслуженно популярен. И даже готов приветствовать его появление.

Этот «проект», как теперь говорят, рассчитан на культурных людей, начитанных.

Но я не могу читать книги, когда вижу, из какого материала они сделаны. Заставил себя прочесть одну книгу «Азазель» и дальше уже не пошел.

А я уже не помню, какую книгу прочитала, что-то о Фандорине. Мне тоже хватило – я называю его метод «паразитированием» на классике. В известные декорации помещает свое детективно-приключенческое содержание – и дело сделано.

Безусловно одаренный человек Пелевин. Я прочел больше одной его книги, и тоже не хочется читать, хотя вижу, что он человек остроумный. У меня такое впечатление, что он над читателем издевается. Он пародирует самого себя, читателя, реальность. Но пародия не может быть длинной. А он слишком длинно пишет, и для меня это скучно.

Как говорил Блок, это «не питательно». Не насыщает ни сердца, ни ума, только забавляет или раздражает.

Одно время мне казалось, что единственное замечательное явление в нашем искусстве – это театр. Лет 5-6 назад театр находился в совершенно замечательном состоянии. Не буду называть театры, которые я люблю и не разлюблю, где выходили один спектакль лучше другого. И я пытался даже понять, почему в литературе этого нет, а в театре это есть. И нашел даже такой ответ, что театр - это коллектив – извините за советское слово – разновозрастный.  Какие бы там интриги и ревности ни были, все равно они, люди театра, вынуждены сосуществовать рядом и делать вид, что любят друг друга и дружат. В литературе же так называемая «борьба поколений» выразилась совершенно омерзительно.

Все же назовите эти, по-вашему, замечательные театры, где выходили такие прекрасные спектакли.

Прежде всего, это театр Петра Фоменко. Не я один говорю, что мы сейчас живем с поистине великим режиссером. У него настоящий театр-дом. Он его создал, актеры его обожают... Этот театр ни с кем для меня не сравним. Еще театр «Модерн», который я очень люблю. Светлана Врагова – очень талантливый режиссер. К ней можно придираться, что она мало выпускает спектаклей, но это в общем достоинство. Она долго работает, кропотливо, ответственно.  Берется за пьесы, которые, кажется, невозможно поставить. «Катерина Ивановна» Леонида Андреева когда-то в Художественном театре провалилась, и больше никто не рисковал ее ставить. Замечательный спектакль у Враговой. Еще один театр, который сравнительно мало известен –Театр имени Гоголя. На этом театре клеймо, когда-то он был Театром Транспорта, одним из худших московских театров. А в руках Сергея Яшина – замечательный.

Смотрите сколько раз вы употребили слово «замечательный», говоря о театре. Он продолжает, на ваш взгляд, выступать в авангарде культуры?

Нынешний театр, к сожалению, перестает быть явлением культуры. Сейчас идет то, что я когда-то назвал словом РАСКУЛЬТУРИВАНИЕ. Культура - это память прежде всего. Память людей, что они часть человечества, память о том, что было в прошлом...это скучно объяснять.  Театр был явлением культуры, а не только искусства. Сегодня и театр настигла беда наша общая – он как бы освободился от «гнета» или, можно сказать, от «поднимающей вверх силы» культуры...

Вижу сейчас по российскому ТВ, как классические пьесы делают «понятными» для современных малообразованных недорослей, понижая творение гения до уровня примитива. Но мне кажется, что эта тенденция не только российская, повсюду в Европе и в Америке происходит нечто похожее. Маскультура, культура «без культуры», без памяти, завоевывает все больше пространства... В связи с этим еще один вопрос, правда, частично  связанный с социальным прогнозированием.

Ваш друг Наум Коржавин в своих стихах, статьях и выступлениях предупреждает о возможной грядущей катастрофе, которую связывает со слабостью «европейской цивилизации, не умеющей отстаивать свои культурные и нравственные ценности». Что вы об этом думаете?

На этот вопрос мне ответить труднее, чем на другие. Что касается Коржавина, то ему виднее. Он уже столько времени живет на так называемом Западе, если Америку можно назвать Западом... Я, например, довольно хорошо знаю Данию. Очень ее люблю и бывал там раз пять, иногда подолгу, преподавал. Так вот о предсказаниях. Раз в Копенгагене я читал лекцию американским студентам, приезжающим в Данию изучать Россию.

Почему бы им для этого в Россию не приехать!

Это было как раз перед путчем. Я им сказал, что скоро в России будет страшный переворот. И вот буквально через 2-3 недели грянул путч. Я имею в виду 1991 год. К счастью, это был неудачный переворот.

Вы почувствовали? Мы, например, не ожидали. Это было таким шоковым ударом. И первая мысль была – нужно бороться, иначе будет как при Сталине.

Муж отыскал противогаз и ушел защищать Белый дом, я, обмирая, слушала сводки по «Эху Москвы», потом по «Свободе».

Путч был достаточно очевиден. Люди, которые уверяли, что этого никогда не будет, оказались глупцами. Но я ушел в сторону. Вы спросили о возможности грядущей катастрофы в связи со слабостью Запада. В Дании меня скоро начало кое-что пугать. Они такие доверчивые в отношении эмигрантов... Я стеснялся это говорить, боясь показаться расистом. Замечательный поэт Иван Жданов, ныне переставший писать стихи, съездил туда и сказал: «Датчане такие - их прямо голыми руками бери». Наши, приезжая туда, врали им напропалую о политических преследованиях. Там были люди, специально обучающие, как надо врать, чтобы датчане поверили.

И оставили в своей тюрьме, то бишь в своем раю...

Благополучнейшим людям, чтобы они стали еще благополучнее выдавались пособия. Я спросил у одной работницы в этой области: «Вы что - не понимаете, что вам врут?» Она сказала: «Понимаем, но мы не можем отказывать людям, пока не доказано обратное». Замечательный принцип.

Называется «презумпция невиновности». Я тоже наблюдала в Италии, на какие ухищрения люди шли, чтобы там легализоваться. И легче всего это было сделать как раз не русским – с их высшим образованием и высоким социальным статусом, - а нищим нелегалам из Марокко, Туниса, с Филиппин.

Дания шире всех европейских стран принимала беженцев с Востока – турок, курдов. И вот попробуйте разобраться в этом противоречии. С одной стороны, я восхищаюсь широтой датчан, с другой – вижу, как страна меняется в худшую сторону. И Копенгаген стал грязнее, и уже поднимают голову фашисты, которых там отродясь не было...

Не знаю, какие механизмы существуют, чтобы не произошло то, чего боится Коржавин. Но я вижу, что к этому идет. Вот случай, рассказанный самими датчанами. Турки там очень хорошо устраиваются, привыкают к европейскому образу жизни, обзаводятся лавочками, торгуют. Но вот выступает турецкий священнослужитель по ТВ, его спрашивают: «А почему вы не хотите врастать в датскую жизнь?» И он, не моргнув глазом, отвечает: «А как же иначе? Мы ведь находимся во враждебном окружении». Они приезжает в благословенную страну и чувствуют себя ее врагами и всех вокруг считают врагами. Что с этим делать – я не знаю.

В Америке такое происходит в меньшей степени, чем в Европе. Хотя и Америка сейчас насторожилась, особенно по отношению к приезжим мусульманам. Европа же уже довольно давно считает эмигрантов людьми второго сорта, которые должны быть ей благодарны за черную низкооплачиваемую работу. А те, в свою очередь, как в вашей истории, не чувствуют себя среди европейцев «своими», они – непрошеные гости.

Что с этим делать, я не знаю. Чудовищно. Сказать: перестаньте пускать – стать самому себе отвратительным. С другой стороны, что-то нужно делать.

Ну хорошо, с турками в Дании что делать – непонятно. А со своими, с грузинами, вы понимаете, что в России происходит?

В книге упомянутого Анатолия Гребнева есть запись, сделанная ровно 30 лет назад. Его приятель, грузин, говорит: «У меня кавказское лицо. Это очень удобно.

Вы можете достать номер в гостинице, билеты куда угодно. К нам доверие».

Каким страшным каламбуром это звучит сейчас, когда идет преследование «лиц кавказской национальности»! В период дружбы с Китаем Москва умилялась китайцам на своих улицах. Теперь кажется странным, что в первые годы революции быть евреем было очень удобно; с официальной точки зрения, еврей – значило «не дворянин». Сверху внедрялась классовая вражда, деление народа на тех и на этих.  Затем Сталин это поломал и стал внедрять государственный антисемитизм, а народный, к сожалению, был всегда в той или иной степени. То, что происходит сейчас, не значит, что мы стали хуже. Но можем стать, если опять поверим власти. Я скажу сейчас одну дерзкую вещь. Так повелось, что маленькая страна должна быть рассудительной. Маленькая собачка не может лаять на большую – та ее сожрет.  Глава Грузии ведет себя нерассудительно и глупо. А то, что наши в ответ поступают еще более нерассудительно, – об этом и говорить скучно. В конце концов все это пройдет. Но беда в том, что любовь забывается. А ненависть, неприязнь остаются надолго.

И вот грузины уезжают, а мы остаемся на своей земле. Я, например, не хочу уезжать и никогда не хотел. Физиологический фактор. Они уезжают, а мы остаемся – с перекореженным сознанием.

Не хочется кончать разговор на этой ноте. Давайте вернемся к книге, которую вы на днях закончили, - о так называемых «второстепенных поэтах »- от Евгения Баратынского до Иннокентия Анненского. Что вас в этой работе грело?

Я все-таки надеюсь – у меня бывают честолюбивые мечты, - что тот, кто прочтет мою книгу, вообще что-то начнет понимать в русской литературе, в поэзии. Хотя возможно, это моя чудовищная самонадеянность.

Ничуть не самонадеянность. У выстраданного слова большая сила. Надо только чтобы книга попала в руки молодым, новым поколениям «русских мальчиков и девочек». Чтобы они, прочитав, «заболели» русской поэзией. Вот тогда не прервется та самая культурная связь времен, о которой мы с вами так долго говорили.

                                     Москва – Бостон. Ноябрь 2006.

----------------------

* Ст. Рассадин. Голос из арьергарда. М., «Время», 2006-2007.

МЕСТО ВСТРЕЧИ - «ВСТРЕЧИ»

(Беседа с поэтессой, редактором поэтического альманаха «Встречи» Валентиной Синкевич)

Валентина Алексеевна, расскажите, пожалуйста, как отметили ваш юбилей и тридцатилетие выпускаемого вами альманаха ВСТРЕЧИ здесь, на американской земле. Вас поздравили друзья-поэты? А официальные лица?

Собственно говоря, два юбилея – тридцатилетие «Встреч» и мое восьмидесятилетие прошли в 2006 году. И отмечались эти «события», неожиданно для меня, в течение двух лет. В прошлом году Игорь Михалевич-Каплан, редактор альманаха «Побережье», организовал мой творческий вечер в филадельфийской Публичной библиотеке. К этой дате пришли поздравления не только от зарубежных поэтов, но даже поздравление – от Союза писателей Москвы, подписанное Риммой Казаковой. А в этом году, тоже совершенно неожиданно, меня пригласил Русский Культурный Центр при Российском посольстве в Вашингтоне. Там состоялся мой творческий вечер, на котором я получила множество поздравлений с юбилеями.

Нужно сказать, что за прошедшие тридцать лет «Встречи» и я срослись в нечто единое-неделимое. На вечере говорилось много приятных слов в наш адрес. Например, было приветствие российского посла Юрия Ушакова. По-своему, по-доброму приветствовал нас Наум Коржавин, читались поздравления Марины Адамович, редактора старейшего зарубежного литературного журнала - «Новый журнал», и директора московского Архива-библиотеки «Русское Зарубежье» Виктора Москвина, выступала Людмила Оболенская-Флам, автор замечательной книги «Судьбы поколения...», недавно изданной в Москве... А поэт Лев Лосев прислал совершенно великолепное – веселое и остроумное стихотворение, которое я бормочу себе под нос для поднятия настроения, да и просто так. Оно будет опубликовано в следующем номере «Встреч». Здесь я впервые делаю исключение: этот маленький шуточный шедевр появится на страницах «Встреч» после «Чайки».

Что же делать русской лире

в неуютном этом мире?

Наши варварские речи

не оценят, не поймут.

Валентина, Ваши «Встречи» -

наш единственный приют.

Жили мы в тоске и страхе

посреди чужой земли,

только в вашем альманахе

мы прибежище нашли.

Нет иных, а те далече,

но о том ли нынче речь?

Валентина, Ваши «Встречи» -

это место наших встреч.

Из ньюгемпширской пустыни,

где забрался я на печь,

я желаю Валентине

долгих лет и многих «Встреч»!

Не скрою, мне, десятилетиями «ходившей» в изменниках родины, вашингтонский прием был радостным сюрпризом. А щедрый отклик друзей-поэтов – вообще огромный праздник!

О вашем поколении, рождения 20-30-х годов, знают крайне мало. Между тем, оно прошло через тяжелейшие испытания, главное из которых – война. Девчонкой вас угнали из украинского города Остер на работы в Германию. Представьте себе на минуту, что вы остались в родном доме. Какая участь могла бы вас ждать? Благодарите или ругаете судьбу за тот ее поворот, случившийся зимой 1941-го года?

- Да, о нашем поколении, то есть о людях, родившихся и живших в Советском Союзе, а затем во время войны попавших на Запад, знают еще крайне мало. Это поколение справедливо называют «замолченным». Свою судьбу я считаю довольно благополучной, поскольку мне удалось не только выжить физически, но и не растерять духовные ценности, должно быть, заложенные в генах и впитанные с молоком матери. Книги – вот было и есть мое самое драгоценное образование, которое началось давным-давно в глухой украинской провинции и продолжается по сей день. А было всякое: детство в семье из «бывших»: мать – дочь царского генерала, отец – сын священника, родственники за границей (попробуйте жить с таким багажом в то время!). Но в маленьком городке Остер, где мой отец, юрист по образованию, преподавал математику в двух десятилетках, была дивная природа, которой я любовалась и которую любила сызмала. Ну, а затем – война, работа остарбайтером (остарбайтерами немцы называли людей, насильно вывезенных в Германию из оккупированных районов Союза для рабского труда). А после войны – время насильственной репатриации, которую энергично проводили в жизнь западные союзники. Затем – эмиграция. Здесь, наконец, можно было обрести более или менее нормальный образ жизни, найти свое место под солнцем, которое отстаивала - где только возможно было его отстоять. Как сложилась бы моя жизнь на родине - сказать трудно. Уж очень тогда времена были непредсказуемые. Но в главном, в том, что я попала на Запад, за меня распорядилась судьба: в остовские лагеря я попала принудительно в 16 лет.

Вы написали о людях своего поколения: «Разметала судьба нас, / Одарила случайными странами...». Что для вас Америка? Вижу, даже по стихам, что вам интересны американская литература, архитектура, города и местечки. У вас в стихах и Эдгар По, и Майн Рид, и Волчье Логово – имение Джека Лондона...

В моих строчках «Разметала судьба нас, / Одарила случайными странами» - все правильно. Так и было. После конца эпопеи насильственной репатриации, союзники дали нам статус ДиПи (Displaced Persons). Этот драгоценный статус давал право на эмиграцию. Мы, желая поскорее унести ноги подальше от Европы, записывались в очередь на эмиграцию – куда только ни записывались! Больше шансов было попасть в Южную Америку или в Южную Африку. Я чуть было ни очутилась в Австралии, но нас – мужа, трехлетнюю дочку и меня, по неизвестной причине не пропустил австралийский консул. И вот – через пять лет я случайно очутилась в Северной Америке, куда, собственно говоря, в отличие от многих, не стремилась. Интуиция, на которую я довольно часто в жизни полагалась, на сей раз меня подвела. Мне смертельно не хотелось жить в Америке. Но я ошиблась. Дело в том, что в Америке каждый сам должен выбирать и отстаивать свой, индивидуальный образ жизни, и, в общем, здесь этому не препятствуют.

Таким образом, мне удалось жить в двух культурах: своей, которая останется со мной до конца, и в американской. В новой стране я смогла взять лучшее, то есть то, что я считаю для себя лучшим, - литературу. Она - интереснейший феномен. Ведь язык единый - английский – и у британских, и у американских авторов. А литература совершенно разная. За весьма короткий срок американцы создали нечто неповторимо свое, совершенно отличное от других литератур, включая английскую. Поэтому я пишу в стихах, и особенно в очерках, об американских поэтах и прозаиках: Уитмене, По, Лонгфелло, Лондоне, Купере, Готторне, Ирвинге и о многих других.

А сейчас я преподаю русскую литературу на английском в американской школе для взрослых. Есть у меня интересные «студенты». Например, врач-онколог с русскими корнями: его дедушки-бабушки покинули Россию, спасаясь от погромов. Он хорошо знает мировую литературу, включая и русских классиков. Затем отпрыск первых европейских жителей в Новом Свете, попавших сюда еще в семнадцатом веке. Потомки такого «древнего» рода считаются здесь аристократами. Затем – бывший банкир, влюбленный в русскую литературу и балет, прекрасно знающий немецкую музыку, и др. Мои лекции названы «От Пушкина до Солженицына». Диапазон, как видите, довольно широкий. В самом начале моей «педагогической» карьеры я была приятно удивлена: некоторые «студенты» знали про разговор Сталина с Пастернаком о Мандельштаме. Мне эта работа доставляет большое удовольствие: обсуждаю творчество моих любимых писателей с умными, культурными людьми.

Расскажите о вашем альманахе «Встречи». Как он существует? За счет спонсорской поддержки?

Поэтический альманах «Встречи» можно действительно назвать моим. На эту работу я потратила много лет своей жизни. Результатом могу гордиться. На страницах «Встреч» публиковались все известные зарубежные поэты. Из старых - все поэты, дожившие до конца семидесятых годов (альманах возник в 1977 году), а из новых – все, кроме Бродского: Лосев, Бобышев, Коржавин, Кенжеев, Гандельсман и др. Стихи публиковались только новые, мы не перепечатываем из других изданий. Как продержался альманах тридцать лет – не совсем ясно даже для меня. Ну, во-первых, - на моем дармовом труде: сбор материала, компьютерный набор методом дятла: тук-тук-тук, отправка бандеролей во все концы нашей бесконечной вселенной, а между этим – довольно активная корреспонденция. Во-вторых, - я сумела приобрести подписчиков среди американских и зарубежных библиотек. Их не так много, но они являются главной статьей дохода. (Здесь «доход» - слово, по понятным причинам, не совсем подходящее). А подписчики есть солидные: не считая самых крупных американских библиотек, в Европе выписывают альманах Библиотека Британского Музея, Оксфорд, Библиотека Иерусалимского Университета и др. А несколько лет тому назад весь комплект «Встреч» выписала Государственная Берлинская Библиотека. Эта подписка меня особенно порадовала: ведь во время войны я в Германии носила нагрудный знак OST. И несколько лет тому назад я попросила поэтов не ждать авторский экземпляр, а купить его. Некоторые так и поступают. Но могу сказать исходя из долголетнего опыта: недостающие деньги гораздо проще вынуть из собственного кармана, чем стоять со шляпой в руке или надеяться на благодетеля-спонсора, чаще всего оказывающегося фигурой мифической. Вот вкратце все о «Встречах».

У вас необычные по своей строфике и ритмике стихи, мне хочется назвать их «силлабическими», в них, мне кажется, живет народный украинский стих.

Мы стекаемся сюда уже старые и больные,

на звон колокольный во Владимиров День,

на звон, который звучал еще при Батые –

от больших городов до глухих деревень.

Как слагаются ваши стихи?

Нет, Ирина, «силлабические стихи» оставим семнадцатому и восемнадцатому веку. И «народный украинский стих» не «живет» у меня в стихах. Но вы правильно заметили необычную ритмику моих строк. Это взято из современной своевольной американской поэзии, которую я довольно хорошо знаю и люблю. Не забудьте, что я живу в Америке почти 60 лет. О моих «необычных» ритмах и размерах писалось довольно много, последний раз в недавно изданном Российской Академией Наук трехтомнике – «Русская литература ХХ века».

Приведенные мною строки взяты из стихотворения «День святого Владимира на ферме Рова». Вижу, что этот день в конце июля много для вас значит. Отчего?

День св. Владимира, действительно, для меня является праздником. Он отмечается довольно торжественно в русском уголке – Ферме РОВА (Русское Общество в Америке) в штате Нью-Джерси. В этот день там происходит народное гулянье. И киевский знаменитый памятник св. Владимиру (воздвигнут в 1853 г., скульпторы – В. Демут-Малиновский и П. Клодт) я люблю и считаю символом Киева, места моего рождения.

Что скажете о сегодняшнем дне России? Америки? Русской культуры в Америке? В стихотворении «Младшее поколение» вы спрашиваете родившегося на чужой земле «великоросса»: «Что ты хочешь сказать с иностранным акцентом»? Вы иронически относитесь к таким представителям молодежи?

О сегодняшнем дне в России можно сказать следующее: дай Бог, чтобы возрождение религии там не превратилось в фанатизм, как превратилось некогда учение Маркса. А сегодняшний день Америки проходит под знаком этой ужасной войны с Ираком. Все мы ждем ее конца. Жаль американских солдат.

Русская культура в Америке все-таки существует – возьмем хотя бы долголетие «Нового журнала»: 65 лет – это возраст достойный восхищения. Журнал со своим читателем выстоял все эти годы в иностранной среде. И интерес к русской культуре неистощим. Дает концерт Хворостовский – в зале сплошная русская речь. Проходит русская художественная выставка – снова русская речь.

Русской эмиграции, можно сказать, повезло: одна волна сменяет другую, образуя преемственность, без которой не может продолжительно жить ни одна культура вне языковой среды. Мы, конечно, теряем свою молодежь, и это вполне нормально, как и неизбежный «иностранный акцент» у этой молодежи. Нет, я не иронизирую, а констатирую факт: несмотря на акцент, у некоторых представителей второго и третьего поколения, сохраняется хотя бы интерес к родине их отцов и дедов. И это уже достойно внимания и понимания. Вот, кажется, ответила на все ваши вопросы.

                                  Бостон-Филадельфия. Июнь 2007.