МАЙЯ БАСС

БУКВА ЗА БУКВОЙ, СТРОЧКА ЗА СТРОЧКОЙ

(О поэтессе Рахель Кольберг-Гальпериной)

Божественная сила проявилась в ней, как ни в ком другом... Стихи? В них много искренности, они напоминают стихи Ш.Фруга и стихи сионистов, которые писали на русском языке для «Восхода» и «Рассвета».

                                                          Авраам Шленский

На свете много талантов, много героев. Раша Гальперина (Рахель Кольберг) и талант, и герой. Я благодарна друзьям из Израиля, которые прислали мне книгу ее стихов. Я прочла стихи и не могла не рассказать о ней.

Раша (Рахель) родилась в Харбине (Китай), куда ее родители – евреи-интеллигенты уехали еще из царской России от кошмарных еврейских погромов. Многие уезжали в Китай, где антисемитизма не было. Китайцы не завидовали евреям и не считали их умнее себя. Некоторые евреи эмигрировали, завербовавшись на стройку, а потом на работу на КВЖД (Китайская восточная железная дорога), строительство которой было начато в 1897 году. Первым городом, построенным на пути новой дороги, был Харбин (раньше это была рыбацкая деревушка).

В Харбине евреи-эмигранты организовали еврейскую общину, построили первую синагогу, которая и сегодня украшает этот город. Постепенно были построены частная гимназия, столовая, начали выходить еврейские газеты и журналы.

В этом городе в 1916 году и родилась Раша Гальперина. Девочка росла живым, веселым ребенком, в школе она была лучшей спортсменкой. Ее любили за добрый нрав, за необыкновенные лучистые голубые глаза и за ее стихи.

Раша начала писать стихи в восемь лет. В одиннадцать ее стихи уже публиковались в журналах «Юность», «Журавли», «Рубеж», «Гедагел» (организация «Брит Трумпельдор»).

Ее отец был двоюродным братом еврейского поэта Шимона Фруга. Впоследствии Раша напишет: «Думаю, что моя любовь к поэзии связана с этим родством».

Стихи были боевыми, мажорными, даже воинственными: «Спины согбенные бодро расправим!»

Эхо борьбы за правое дело, за родную землю отдавалось в сердце Рахели:

О наших скитаньях писать мы устали.

Устали печалиться и тосковать.

Дайте нам лучше железа и стали,

Чтоб новую жизнь могли мы ковать.

Сердце Раши не знает покоя. Душой она живет там, на Земле обетованной, ночами ей снится Израиль. В стихотворении «Памяти вождя», посвященном Жаботинскому, она пишет:

Он научил меня ходить

С поднятой гордо головой.

Он научил меня ценить

Свободу личности живой...

Ей хотелось уехать в Израиль, жить там, на своей Родине.

Евреи уезжали из России не только в Китай, но и в Японию. В 22 года (в 1938 году) Раша вышла замуж за Якова Кольберга, который жил в Японии в городе Кобе. В это время, помимо патриотической темы, в ее творчестве зазвучали стихи лирические, любовные, в них осмысление, изображение тончайших переливов человеческих чувств:

У вас в глазах смеется нежность.

Вокруг все сковано зимой,

Но мне влюбиться неизбежно –

Май в феврале владеет мной.

На счастье, на радость, она родила двух сыновей, сначала Моше, потом Ицхака. Это было счастливое время.

Но однажды, в горах Кулинь, где она отдыхала с детьми, Раша почувствовала «что-то неладное в левой руке». Через несколько дней, после обследования, она услышала свой приговор-диагноз: поражение двигательных центров позвоночника. Тогда Раша еще не знала, что это означает общий паралич и потерю речи. Как жизнь бывает незаслуженно жестока! Паралич охватывал ее постепенно и навсегда.

Люди ходят, двигают руками,

Говорят, не видя в том чудес,

Только мы, немые, понимаем,

Как чудесен этот дар небес...

Я усну, быть может, мне приснится,

Что болезни не было и нет.

Через четыре года Раша уже была полным инвалидом. В начале 60-х уезжает в Израиль ее старший сын.

Но не даром жизнь моя прошла...

Сына я моей стране дала,

Я стране работника дала...

И даст Бог, и года не пройдет,

Сын второй туда свой путь найдет...

В 1969 году после года тяжелых переживаний Раша с матерью и младшим сыном приезжают в Израиль. Она пишет мужу:

...И любили мы просто молчать,

Мы друг друга до косточек знали,

Мы друг друга без слов понимали

И любили мы вместе молчать.

Так давай помолчим и теперь

О несбывшихся наших надеждах.

Пусть за тем, за далеким, за прежним,

Потихоньку закроется дверь.

Паралич полностью сковал Рашу. Не двигается ни один мускул. Из всех органов чувств у нее остались только слух и зрение. Но она не сдается. Каждый день продолжается сражение человека с болезнью.

Велик и волен белый свет,

Но мне туда дороги нет...

Мой мир – мозаика стихов,

Созвучье многогранных слов.

Ее ясный ум и мужественное сердце продолжают жить и творить. Она пишет новые стихи. Вот что она сама об этом рассказывает: «Я употребляю термин «писать», хотя вся работа проходит в моей голове. Сперва начерно, а затем надо было отшлифовывать каждое слово, пока стихотворение не будет отвечать моим требованиям. Такая работа требует хорошей памяти и большого напряжения».

Много стихов посвятила Раша Израилю, ее любимой древней Родине:

На берегу реки Яркон,

Пески остановив,

Как символ жизни вырос он,

Мой город Тель-Авив.

Стихи Раши появляются в разных изданиях Израиля. Но ее мечта – издать книжку стихов на русском языке с переводом на иврит.

Мир не без добрых людей. Раше повезло. Когда она уже лежала в госпитале, точнее, в доме для больных и престарелых, она познакомилась с Региной Брудингер. Дальше цитирую Рашу: «В моей жизни произошло большое событие. Группа медсестер проходила курс по уходу за престарелыми, и, случайно узнав, что я понимаю по-русски, Регина бомбой ворвалась в мою комнату и сразу начала петь русские песни. Потом предложила продекламировать «На смерть поэта» и... споткнулась. Я засмеялась, так как знала это стихотворение наизусть, как и бесчисленное множество других. С тех пор Регина посвятила время делу популяризации моих стихов».

В одну из редакций израильских газет было послано стихотворение Раши «Ту би-Шват». Оно понравилось, но подпись под стихотворением заинтриговала: «Секретарша поэтессы». Заинтриговала потому, что всем было известно: на доходы от своего творчества поэты и писатели в Израиле жить не могут. Журналистка И. Белопольская писала: «Раша спала, но ее разбудили. Она открыла свои лучистые необыкновенные глаза и... словно светлее стало в комнате и вместо лекарств запахло цветами. Я была потрясена увиденным. Не могла понять, как человек в таком состоянии может писать, может создавать стихи!.. Я с удивлением увидела, что стихов очень много. Стихи были обо всем, о чем пишут обыкновенные здоровые люди. Эта женщина, прикованная к постели, обреченная страшной болезнью на неподвижность и безмолвие, сумела жить полноценной жизнью».

Стихи Раши знакомили читателя с глубоко чувствующей и мыслящей личностью. Они были разными по темам, проблемам и стилю. Одни привлекали читателя душевной открытостью и непосредственностью чувств, другие глубиной и подлинностью душевных переживаний. И еще такие, в которых выплескивался протест и гнев автора против любой тирании. Стихи «Мюнхен», «Ленинград», «Враги», «Катюша» можно сравнить со взрывчаткой, со снарядом.

В стране людей полуголодных

И полурабского труда

Горит, горит огнем холодным

Над старым зданием суда

Пятиконечная звезда.

Тем властью своры оголтелой

Полулюдей, полузверья

Выносят приговор к расстрелу,

На каторгу, в концлагеря.

           (Из стихотворения «Ленинград»)

24 года пролежала Раша неподвижно. 24 года она не могла повернуть голову, поднять руку, произнести хотя бы одно слово. Но процесс творчества продолжался. Она слушала мир, благодаря радио. Слушала друзей, приходивших ее навестить. Она была в курсе всего, что происходило в мире, в Израиле.

Нас разделяет узкая граница,

И через пограничные столбы

Мне видны человеческие лица –

Полны нечеловеческой злобы...

Нас разделяет узкая граница

Как пропасть между миром и войной...

Как же создавались стихи поэтом, который не мог ни говорить, ни писать? Весь алфавит был разделен на три части на картонных табличках. На нужной таблице Раша прикривала ресницами глаза. Затем указывались буквы, и на нужной букве Раша снова подавала знак глазами.

И так – буква за буквой, слово за словом, строчка за строчкой. Долгий утомительный труд. Но когда стихотворение было записано и помощница Раши могла прочесть его вслух, счастьем сияли глаза поэтессы.

В автобиографии Раша написала: «Хочу сказать, что я глубоко убеждена в том, что на свете мало кто мог бы сравниться с моей матерью... Я продолжала писать новые стихи и диктовать их маме... Когда мамино зрение ухудшилось, я лишилась возможности записывать стихи».

Она просила, чтобы секретарша из молбена работала с ней по 6-8 часов в день. Когда Регина сказала: «Рашенька, это не по твоим силам», - она упрямо закрыла глаза. Мол силы есть и мне много нужно успеть».

Я была когда-то молода,

Милый мой, хороший мой,

Трудно мне поверить иногда,

Что была я тоже молода.

Милый мой, хороший мой.

Гибкая, как веточка весной,

Легкая, как ветерок лесной.

Она была права, ей еще много нужно сделать. Но болезнь уже невозможно было остановить.

Раша Гальперина умерла в 1973 году, ночью, во сне. «Очень тихо и спокойно», - сказал санитар Моше.

Сколько планов неосуществленных,

Сколько незаписанных стихов...

                (Из стихотворения «Идеал»)

И. Белопольская способствовала созданию фонда для публикации сборника стихов поэтессы, собрала и отредактировала стихи, участвовала в проведении вечеров ее памяти.

Книга стихов Раши с воспоминаниями о ней издана комитетом Фонда увековечения памяти Рахель Кольберг (Раши Гальпериной) в 1984 году в Израиле под названием «Свой маленький след...».

ВСЕМ ВЕТРАМ НАЗЛО...

Зинок. Я смотрю на фотографию Зинка. И реву, реву. Потом одергиваю себя, словно слышу его издевательски-дружеский голос:

- Стыдно, баба Майя (так он меня называл после моих 25). Женщина пожилая. Мне стыдно за тебя. Нос красный. А глаза! Глаза б мои на тебя не глядели!

Я слушаюсь его, умываюсь холодной водой и обещаю ему не распускаться, вести себя, как цивилизованная особа, а не безвольная мокрица.

Но трудно. Трудно, Зиночек, вспомнив тебя, смириться с тем, что тебя нет с нами. Ты был светом и радостью для всех нас, твоих друзей, хотя тебе самому приходилось, бывало, ох, как нелегко.

Вспоминаю очень холодную зиму 1963 года. Я живу при 62 Красногорской онкологической больнице, где лежит мой тридцатилетний муж. От Москвы до больницы ехать часа полтора в насквозь промерзшем автобусе. Поэтому люди едут сюда только при крайней необходимости.

Но Зинок приезжает к нам каждую неделю. Сегодня мы его ждем.

Люди от автобуса идут к больнице, стараясь дышать в воротник, чтобы сохранить тепло, приехало всего несколько человек. Среди них Зинок. Я смотрю на его ноги в ботиночках и представляю себе, как холодно его обмороженным ногам.

Приехавшие входят в теплый вестибюль больницы, выпрямляются, начинают ровнее дышать. А вокруг Зинка уже народ, это “ходячие” больные. Они уже знают Зинка, знают, что этот веселый и добрый человек обязательно скажет им что-то хорошее, бодрое, от чего хочется улыбаться. А кому-то газетки и журналы привез.

Рук у Зинка уже нет. Я снимаю с обеих его культей авоськи со всякими вкусностями, которые нам прислала Наташа, жена Зинка, моя подруга с детства. И мы идем по коридору больницы веселой гурьбой до палаты моего мужа.

Зинок заходит, и там уже будет их спор-разговор, обоим интересный. Ему, Зинку, перенесшему свою трагедию, больно было видеть, как неумолимо уходил из жизни его друг. Но разговор их был веселым...

Сначала. Нас было три подруги - Нелка, Наташка и я. Мы с одного московского двора, из одной школы. Первой замуж вышла Наташа. Она училась в МГУ на геофаке. И вышла за своего сокурсника Зиновия Каневского, которого все всегда называли Зинком.

Зинок был веселый хохмач, прекрасный пианист, сочинял стихи и, казалось, абсолютно всё знал об Арктике. Он покорил нас с Нелкой сразу и навсегда, как покорял всех окружающих.

Я долго помнила его шутки, и вот одна из них. Торжественно расшаркиваясь, он произносил: “Дорогу женщине!”. А потом шло деловитое указание: “Мужчине - тротуар”.

Закончив МГУ, Зинок с Наташей попросили направить их в Арктику, и их послали зимовать на Новую Землю в Русскую гавань. Это именно об этой дальней зимовке режиссером Сергеем Герасимовым был поставлен фильм «Семеро смелых». Это из этого фильма знаменитая песня: «Мы не раз отважно дрались, принимая вызов твой, и с победой возвращались к нашей гавани, домой»...

Какие мы получали оттуда письма! О северном сиянии, о сверкающих льдах, о белых медведях. И о том, как на Зинка вдруг напал разозленный зверь, и как Зинок его победил.

Это о жизни в Русской гавани, о севере Зинок написал многие свои стихи.

Ты бела и черна, ты хитра и изменчива,

Ты сверкаешь луны обручальным кольцом.

О, Полярная Ночь, ты похожа на женщину

С обжигающе резким холодным лицом.

Но вдруг... Хорошо, когда с этого слова начинается, что-то радостное, но это не тот случай. Вдруг мы узнаем, что Зинок попал в пургу, потом его нашли, товарищи оттирали его руки и ноги 36 часов. И теперь, возможно, придется ампутировать несколько фаланг пальцев. Господи, а как же пианино?

Позже Зинок напишет книгу “Цена прогноза” о том, как важен верный прогноз погоды. И в мирные дни, и в дни войны. А в тот ясный полярный день Зинок с товарищем должны были пробежать на лыжах всего 3 километра, чтобы снять научные показания. Обычное дело. Погода по прогнозу - отличная.

Закончив работу, на следующий день ребята должны были возвращаться на свою станцию.

Неожиданно пошел сильный снег, завыл ветер, небо стало быстро чернеть. Начиналась жестокая полярная пурга - бора. Это когда ветер валит с ног, а снег забивает нос, рот, не дает дышать. Полностью до нуля исчезает видимость, и человек не в состоянии даже разглядеть пальцы собственной вытянутой руки. Полностью утрачивается способность ориентироваться. Во время боры ни сигнальные ракеты, ни выстрелы из карабина не в силах пробить могучий заслон пурги, все заглушают свист и вой.

Ребятам вначале удалось поставить свою легкую палатку, разжечь печку, чтобы согреться. Но скоро ветром палатку сорвало, а печку опрокинуло. Зинок кинулся ее поднимать руками в длинных почти до локтя рукавицах (и по эти оттаявшие, а потом замерзшие рукавицы, ему и отрезали обе руки). Ребята решили ползти обратно к станции и держаться вместе. Но их скоро раскидало друг от друга в сплошной темени и страшном ветре.

Зинка зимовщики нашли только на следующее утро, когда бора кончилась. Врач в этот момент отсутствовал, он уехал смотреть какой-то ледник. За ним тут же отправились на тракторе. А пока ребята решили растереть Зинку отмороженные руки и ноги спиртом. К сожалению, их добрые намерения нанесли непоправимый вред. Вместе с мертвой сдирали живую кожу.

Приятель же Зинка, Анатолий Афанасьев погиб, Он хотел спастись за скалой, заснул и замерз.

Было решено Зинка с Наташей срочно отправить на Большую землю в больницу. Вот оттуда мы и получили сообщение о фалангах пальцев. А потом, когда его привезли в Москву, врачи сражались за каждый миллиметр рук и за пальцы ног.

И вот я сижу в московской больнице у постели Зинка. Культи отрезанных рук уже подживают. А Зинок, чтобы я не ревела, рассказывает мне анекдоты, веселые анекдоты.

Кончилось время больницы. Мы дома у Зинка. После короткого разговора Наташа заговорщически просит нас: “Ребята, выйдите на минуту из комнаты”. Вышли, и вдруг слышим звуки пианино. Зинок играет! Ворвались. Да, он играл, Наташа прикрутила к культям палочки, и ими он играл. Но играл же!

И надо жить для возвращенья. Эти первые после несчастья годы были самыми трудными. Всё, к чему готовился, чем интересовался, что было целью жизни, стало невозможным. Казалось - навсегда. И мы видели другого Зинка, посуровевшего, без его обычной улыбки. Он много читал по-русски и по-английски. Он прекрасно знал английский. Ему сделали косметические протезы, чтобы не ходил с пустыми рукавами.

С помощью специальных приставок Зинок научился печатать на машинке, и делал это легко и быстро. Когда мне надо было что-либо перепечатать, я, не задумываясь, обращалась к нему. Впоследствии ему сделали протезы Кобринского, которые улавливали биотоки рук. Этими протезами он мог делать только одно движение - захват. Но это было уже много. Он мог “захватить” вилку, ложку, ручку, полотенце.

В эти первые годы Зинок решил переводить. Прекрасно перевел несколько английских книг тоже на географическую тему. Время шло. Ему присвоили звание “Почетного полярника”. И дальше он уже всю жизнь не расставался с маленьким значком на лацкане пиджака - это была его принадлежность к небольшой, но великой семье полярников.

Он получал письма от своих друзей с зимовки. Как-то в одном из писем было такое приглашение: “А приехал бы ты к нам, Зиновий, мы были бы ой как рады”.

И он вдруг решился. Еду!

Это проявилась его огромная жажда вырваться из этой, как он ее называл, “нежизни”, вернуться туда - на Север. Пусть на короткий срок, все равно возвратиться, побывать, пообниматься с настоящими действующими полярниками.

Письмо-приглашение с арктического архипелага Земля Франца-Иосифа он показал своему товарищу и всегдашнему другу историку Натану Эйдельману. Натана в жизни все звали Тоник. Цитирую Зинка: “Тоник загорелся вмиг, а делал он это виртуозно, шумно, с блеском, цепко... Тут же перекрестил те острова в Землю Франц-Иосиф-Виссарионовича и намертво отмел саму мысль о том, чтоб мне туда не ехать, - ехать немедленно! Обещал подумать, каким способом, и, не дожидаясь моего окончательного ответа, добился командировки для корреспондента Зиновия Каневского на остров Хейса Земли Франца-Иосифа у главного редактора журнала “Знание - сила” Нины Сергеевны Филипповой. Низкий поклон ей за это...”

“Всё бы прекрасно, - писал потом Зинок в книге “Жить для возвращения”, - да оставался один персонаж, которого терзали самые лютые сомнения и страхи. Это был, конечно, я сам. Как буду одеваться, как буду пользоваться туалетом, выдержат ли мои обмороженные ноги хождение по снегу и льду, и еще лицо, навсегда оставшееся обмороженным”.

Натан Эйдельман оказался замечательным другом. Он не жалел Зинка. Он вдохновлял его, вытаскивал из отчаяния.

И слово “Еду” вошло в сердце. Зинок поверил в себя.

Остров Хейса, Земля Франца-Иосифа. Как его там встречали. Сколько объятий, улыбок, слез радости было. На имя Наташки и на имя писателя-историка-друга Н.Я.Эйдельмана пришли телеграммы: “Я СЧАСТЛИВ”. И не наше дело спрашивать, как он справлялся там с бытом. У всех было ощущение, что он просто отодвинул этот быт, как будто он был здоровым, а не инвалидом.

В Москве после возвращения из этой первой полярной командировки его сын - пятилетний Мишка принес в дом неизбежный, давно ожидаемый вопрос:

- Папа, ты еврей?

И, не дожидаясь ответа, добавил уже совершенно неожиданно:

- Когда вырасту, тоже обязательно буду еврей.

На очерк Зинка в журнале “Знание - сила” об острове Хейса пришли восторженные отклики читателей. И Зинок возродился. Он встал в строй. Он снова улыбался и хохмил. На наших дружеских встречах мы валились от смеха над его байками и остротами.

Много-много раз еще он бывал на Севере, принимал участие в ледовых авиаразведках, по 8-16 часов каждая, плавал на атомоходе “Арктика”. Он стал прекрасным очеркистом. Его очерки постоянно печатались в журналах “Знание - сила”, “Природа”, “Вокруг света”, “Земля и Вселенная”.

Да, он знал многое о делах и судьбах полярников, но о некоторых фактах не мог рассказать в печати. Их запрещали, вычеркивали. Только при Горбачеве, в годы перестройки Каневскому позволили написать о том шквале репрессий, который обрушился на полярников в 30-40-е годы. Цитирую по книге “Зачем человеку льды”, изданной уже в 1989 году: “Не было на Крайнем севере ни одной исследовательской или производственной “ячейки”, ни единого самого то ни есть медвежьего угла, куда не дотянулся бы кровавый меч беззакония”. Вот так. Список жертв огромен. Перечисляя некоторых, Каневский в конце пишет: “Да что там говорить, если аресту и жестоким пыткам в 1948 году подвергся сам начальник Главсевморпути и министр морского флота СССР Афанасьев”.

Из журнальных очерков Зинка рождались книги, четырнадцать книг - и все они были посвящены Арктике. “Цену прогноза” я уже упоминала, вспомню еще несколько названий: “Загадки и трагедии Арктики”, “Разгаданный полюс”, “Всем ветрам назло”, “Зачем человеку льды?” и другие. Последняя, пятнадцатая, книга воспоминаний и раздумий называется “Жить для возвращения”.

Его знания, юмор, жизнелюбие привлекали. Он провел ряд передач на радиостанции “Эхо Москвы”. Каневского пригласили читать спецкурс по истории арктических исследований в Гуманитарный университет.

Всей деятельности Зинка как будто не мешали проблемы со здоровьем. А проблемы эти были очень серьезные. Он перенес 15 операций. Многие были последствиями обморожения. Можно было подумать, что его постоянно проверяли на прочность: когда же он сломается? А он не ломался. Даже не прогибался. Накануне операции Зинок обычно отказывался от успокоительных уколов, а садился к окну и сочинял что-нибудь смешное на злобу дня. Когда загорелся и погас один глаз, он мне бодро сказал: “Я и одним вижу не хуже тебя”. Ни о какой жалости к нему слов быть не могло.

Коллеги из журнала “Знание - сила” в годовщину его смерти писали: “Шутки и смех, когда он был здесь, не умолкали. Уже поднимаясь по лестнице, знали - пришел Зиновий. Так было 28 лет подряд. Сейчас, когда его уже нет, нам кажется, что это - как миг, как вздох”.

Вот одно из стихотворений Зинка:

Приснилось мне, как светлой ночью,

В пургу, в снегу, в аду, в бреду

Я полз бескомпасно, бессрочно

По черному морскому льду.

И вмиг не стало жизни прежней,

Текущей ровно, без затей,

И наступил он, неизбежный

Момент кусания локтей.

Вокруг кипит судеб вращенье,

Судьба-струна, судьбинка-нить...

И надо жить для возвращенья

Ко всем, кто продолжает жить.