ТАТЬЯНА АИСТ

ИЗ ДНЕВНИКА ПИСАТЕЛЯ

28 сентября, 8 утра. Несколько дней тому назад мы ездили с Джефом Фильбертом (Джеф - художник, живёт в Филадельфии) на север Нью-Джерси в местечко под названием Ватерлу (Waterloo). Там каждые два года проводится самый большой фестиваль поэзии в Америке (The Geralline Dodge Poetry Festival). Для меня всё это событие имело единственный смысл – встреча с Аланом Гинсбургом.

Я была профессором в том университете, где Гинсбург в семидесятые годы постоянно читал свои стихи, где он устроил антивоенную демонстрацию. Заведующий нашей кафедрой Гии Шедлер хорошо знал Гинсбурга. Он показал мне его любимые места в Сан-Франциско и в других частях Северной Калифорнии.

До этой встречи я никогда не видела этого поэта, даже на фотографии. Так что впечатление от его личности было самым свежим, непосредственным, если, конечно, не считать того, что я читала его стихи.

Он вышел и сел перед толпой на траву. В толпе – несметное число совсем, совсем молодых лиц. Его юных обожателей, на самом деле было больше, чем людей из его собственного поколения!

Алан читал свои стихи нараспев, можно сказать, он их пел, а не читал. При этом глаза у него были часто закрыты, потому что он смотрел внутрь каких-то глубин мира. Ещё он останавливался между строфами и между строчками и начинал играть на губной гармошке или отбивать ритм на большом деревянном ящике, который стоял рядом с ним.

Почитав стихи минут 15-20, Алан стал говорить людям, что стихи – это ерунда, а что самое главное в жизни – это правильное дыхание, и он стал всю эту тысячную толпу обучать правильному дыханию и медитации. Он сказал, что никакие стихи в мире не могут сделать столько добра сколько может сделать спокойное сознание и доброе сердце даже одного только человека. А сказав это, он приказал нам всем сесть в позу лотоса, закрыть глаза и сосредоточиться на чувстве добра и любви друг к другу. Так мы сидели три минуты или больше, но казалось это вечностью.

...И вдруг заблеяли бараны. Мне показалось, что мы перенеслись в Иерусалим. Что вот я сейчас открою глаза и никакого Гинсбурга я не увижу и сидящих вокруг него с обожанием американских студентов тоже не увижу. А увижу с холмов под Иерусалимом несущихся по ним овец, и ещё увижу я лёгкую мужскую фигуру, одетую в светлое полотно, которая взбирается весело по холмам к небу, упираясь время от времени дорожным посохом о камни... Когда медитация закончилась и все бросились к Алану, пытаясь оторвать кусок плаща его благодати, я пошла искать баранов. Мне очень хотелось узнать – может быть были настоящие бараны неподалёку. Но баранов найти не удалось. Вместо них мы с Джефом нашли черепах, которые плавали в канале и которые при виде людей подплыли к нам быстро как рыбы и открыли рты, прося какой-нибудь вкусной приманки.

Алан, уже больной (как выяснилось позже – незадолго до смерти) напомнил мне слепого Гомера. Не то чтобы я когда-нибудь встречалась с Гомером, но я чувствовала его слепоту, относившуюся к миру вещей зримых для всех остальных. Сама, близкая к слепоте, я знала, как это бывает, как это возможно – видеть то, что не видит никто. Для этого нужно обезуметь, ослепнуть, потерять вкус к тому, чем люди обычно питают своё сознание. И тогда станешь таким как слепой Гомер или как разрушенный наркотиками Алан – всегда будешь видеть то, о чём остальным даже страшно подумать. В белой рубахе и в синих джинсах он был и в тёмных очках...