МОНИКА ЗГУСТОВА

 

Прозаик, переводчик, драматург, журналист. Род. в Праге, Чехословакия. В 70-х гг. изучала сравнительные литературы в Иллинойском ун-те и защитила PhD. Ныне живет в Барселоне, Испания. Преподает в AutonomaUniversity. Публикует многочисленные статьи в ведущих испанских газетах. Перевела более сорока книг поэзии и прозы с русского и чешского на испанский и каталонский языки, в том числе Достоевского, Ахматову, Цветаеву, Бабеля и т.д. С 1989 по 1999 гг. работала вместе с Президентом Чехии Вацловом Гавелом как переводчик и журналист. Автор романа-трилогии «Женщина с сотней улыбок», 2000, переведенного на европейские языки.

 

Я ЖИЛА В ПАРИЖЕ

 

Еще свечу... вот сюда, как в Париже, undinerauxchandelles. Ужин при свечах... ну хотя бы при одной. Она придвигает новую белую свечу ближе к вазе с цветком. Она купила ее во время получасового обеденного перерыва и выбирала так долго, что опоздала на работу. Она не хотела свечу местного, российского производства, решила купить дорогую импортную. Теперь она ее зажигает. Язычок пламени нерешительно замигал, потом затрепетал.

Как крылья только что вылупившейся мухи. “Поэт бы сказал: бабочки, – улыбается Ирина, – но все-таки мухи“. Она рассматривает эту картину и хмурится, отбегает в темный угол и возвращается к свету с банкой из-под горчицы. Переливает в нее воду из вазы и потом сует в банку гвоздику. Цветок сильно клонится вправо, но Ирине это не важно. Она боязливо приглаживает уже довольно потрепанную этикетку, MoutardefortedeDijon, читает она уже в сто пятидесятый раз. Ирина блаженно улыбается. Это в Париже... Но порыв ветра напоминает ей о том, что надо снять белье, развешанное за окном, чтобы оно не замерзло ночью.

Белье было еще насквозь мокрое. И ледяное, фу! Ирина быстро прикрыла окно. И только спустя какое-то время усилием воли заставила себя подумать о чем-нибудь другом. Она посмотрела на свечу. Пламя уже установилось и распространяло вокруг себя покой и какую-то ... ммм... какую-то мудрость. “Тогда в Париже мы сидели за круглым столом“, – вспоминала Ирина, устремив глаза в ледяную тьму за окном. Трах! Порыв ветра распахнул настежь окно и в бешенстве загасил свечу.

Она повернула выключатель, быстро собрала мокрое белье, сушившееся на ледяном ветру за окном, с джинсов еще струилась вода, побросала его в ведро, с треском закрыла окно и привычным движением засунула ведро под раковину в ванной. Ирина посмотрела на часы. Еще есть время до прихода этого... Все равно, которого... Что один, что другой. Она снова повернулась к окну. Уже стемнело, и на улице залаяли собаки. Собачий лай, такой сочный в деревне, здесь, в панельном доме, напоминал запах кислых щей, и при его звуках она прямо-таки чувствовала под ногами вездесущую грязь их незаасфальтированного нового района и, в конце концов, всего города.

А в Париже? Какие, собственно, в Париже собаки? Скорее, скорее, она обращает свои мысли к более приятным темам. Ирина представляет себе даму; она взлетает  на высоких каблуках, словно балерина в “Лебедином озере”, длинные ноги, длинные руки, высокая кичка с начесом – нет, не кичка, это отвратительное слово для такой элегантной пожилой дамы, ведущей на цепочке длинноногую борзую. Они входят в кафе.

АУ-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у...

Нет, это воет не парижская борзая, радующаяся запаху кофе и анисового ликера. Это вой соседской дворняжки. “Как пение муэдзина, созывающего верующих на  вечернюю молитву“, – усмехается Ирина, и сразу после этого слышит визг ее истеричной хозяйки. “Устали, как и я“, – подумала Ирина и почувствовала желание завизжать, подобно соседке, или еще лучше завыть, подобно собаке. Она стоит на линолеуме у окна и снова ощущает под подошвами ту грязь, да, прямо физически ощущает, что вязнет в ней, как это происходит каждое утро, когда Ирина спешит на автобус, который довезет ее к трамваю, а трамвай на работу.

Она берет в руки коробок спичек. Начинает свой ежедневный церемониал: рука-спичка-пламя. Свеча-цветок-банка. MoutardefortedeDijon. Когда я жила в Париже...

Тогда они сидели за маленьким круглым столом. Тогда, много лет назад, но ей кажется, что это было позавчера... не будем преувеличивать, скажем, на прошлой неделе. Они сидели за столом со свечой, разумеется. И с цветком. Это была гвоздика? Красная ощетинившаяся гвоздика ... ну, конечно, гвоздика! После танца... Что это соседский пес сегодня так беснуется? Что, он всерьез не хочет позволить ей даже на мгновение оказаться в парижском кафе? Ее мысль прервалась. Итак, перемотать пленку, нажать на кнопку и снова. Вперед!

В тот вечер, за пару часов до того, как она сидела – они сидели за круглым столиком, Ирина пошла на концерт какого-то квартета, – откуда он был? Из Риги? Из Праги? Скорее, из Праги, это дальше. Людей там было мало; несколько учительниц, пара врачей; едко пахло приемной врача. И бабушки, которые посапывали в тепле. Исполняли Вивальди и Сметану. Один пассаж из Вивальди несколько раз повторялся, и Ирина всякий раз уже заранее радовалась ему. Это были волнистые линии, потом завитушки, потом опять волнистые линии, но всякий раз в более высоком звучании, как-то так она это чувствовала. Волнистые линии были голубыми, завитушки оранжевыми и вводили ее в экстаз, совершенно беспричинно и не логично. Во время третьего повтора этого пассажа старенькая соседка Ирины начала шарить рукой в сумочке, пока не нащупала целлофановый мешочек, и потом она непрерывно шуршала конфетной оберткой. Со всех сторон на нее набросились зрители: тссс... – шипели они, словно гуси. Бабка испугалась и на нее напала икота. И она, Ирина, не могла сосредоточиться ни на чем, кроме ожидания следующего приступа икоты. В антракте она хотела уйти, хотя концерт ей нравился. Бабка сделала это сама, вместе с другими людьми. Ура, подпрыгнула от радости Ирина, стоя с сигаретой в коридоре.

Вторая часть – какой-то квартет Сметаны, который исполняли невероятно тонко, – прошла без инцидентов, только с зеванием, сморканием и кашляньем публики, а еще с шипением на детей, но это уже как полагается. Ей давила юбка, это она помнит так отчетливо, что до сих пор чувствует на животе красный след слишком тесной резинки. Как давно это было? Двадцать три, нет, уже почти двадцать пять лет назад. После концерта кто-то из сокурсников Ирины вступил в разговор со скрипачом из квартета, и потом они пошли есть солянку и пить пиво в какой-то ресторан. Ее тоже пригласили. Ну, рестораном это заведение не было, скорее обшарпанное кафе или пивная. Там было холодно, все сидели в пальто и шапках. Сокурсник вскоре извинился, что у него завтра экзамены, иначе он бы с удовольствием пригласил скрипача в ночное кафе “Двадцать второй век”, единственное приличное заведение в городе. И предложил Ирине проводить ее домой. К бабушке, та еще была жива. Но Ирина, вопреки своей тогдашней робости, осталась с иностранцем. Когда за сокурсником закрылась дверь, встали и они, поймали такси и поехали в ночное кафе на двадцать втором этаже, которое им посоветовал приятель.

 Ресторан, погруженный в полумрак, ослепил ее. Они выбрали себе столик у большого окна. Со свечой, разумеется. После танца иностранец помог ей поудобнее расположиться за столиком, так, чтобы ей был виден город. Сам сел напротив. Entete-a-tete, протянула она мысленно носовой звук. Он еще раз встал, чтобы взять ее пиджак и повесить его на вешалку. Когда он вернулся, она тихо сказала: “Ничего подобного со мной еще не случалось”. “Что с вами не случалось?” Он плохо говорил по-русски, не понял ее? “Местные мужчины не такие кавалеры”. “Вы прекрасны”.

Она подумала, что он опять ее не понял и поэтому ответил наобум. Только теперь, спустя двадцать пять лет, она понимает, что так ответила деликатность иностранца. Он не хотел допустить, чтобы местные мужчины были менее утонченными, чем он. Его слова “Вы прекрасны” означали, что по отношению к ней, к Ирине, каждый мужчина обязательно должен быть кавалером. Это не его заслуга, а ее.

Свет свечи отделял их от остального мира. Здесь были только они. Она не слышала пьяного смеха молодых людей в углу за стойкой бара, не видела двух сильно размалеванных девиц в прозрачных мини-платьях, в которые те засунули свои толстые тела. На улице сверкали огни ночного города, позволявшие мечтать и воображать провинциальную дыру в средней России мировой столицей.

Они пили французское вино. Иностранец заказал его, потому что знал, и то и дело подливал в ее бокал на длинной ножке. В тот день ей впервые в жизни понравилось вино, раньше оно казалось ей горьким и липким. Она пила большими глотками, которые, прежде чем проглотить, перекатывала по языку, словно мать-медведица полярного медвежонка по рыхлому снегу. Юбка жутко давила, но Ирине все же удавалось не замечать этого.

“Мне кажется, что я с вами в Париже”, – сказала она. Мужчина вместо ответа предложил ей соленого миндаля. “Да, как в Париже”, – повторила она. Нет, она сказала не так. Она сказала: “Как в Па-а-ари-и-иже-е-е”. Это для точности. В Париже, где она никогда не была.

Он смотрел на нее. Она видела, что он старше, опытнее, знает мир. Он был для нее частью той блестящей кулисы, ночного бара, который позволил ей забыть о слякотной улице, о набитом, тарахтящем автобусе и потом трамвае, вечером то же самое, только в обратном направлении и порядке, о длинных очередях в магазинах за каждой мелочью, о собаках, которые каждый день в сумерках навевали тоску. Настойчивую, всепроникающую тоску, как ядовитый газ, поднимающийся от болотистой почвы и лезущий сквозь щели в окнах к ней в комнату.

– Вы наслаждаетесь городом, – сказал иностранец после того, как снова подлил ей вина, и добавил. – У меня даже не было времени его посмотреть, а завтра мы уже уезжаем.

– Я наслаждаюсь Парижем с высоты птичьего полета, – улыбнулась она.

– А я вами, – выдохнул он дым сигареты, – вами, – повторил он, не спуская с нее глаз.

Ей хотелось нравиться ему. И она стала стараться понравиться. Она говорила с ним о том, что могло бы быть ему интересно. О скрипках и скрипачах. О турне и публике. Потом она зашла в тупик. Что еще может быть в жизни скрипача? Репетиции, да. Сейчас она об этом спросит. Или о городах, где он играл?

А скрипач сидел, откинув голову на подголовник, и курил. Иногда он наклонялся за бокалом и отпивал микроскопический глоток, или доливал вина ей. Она пила больше. Намного больше. Чтобы забыть о том, что ей давит юбка. Чтобы подавить волнение. Из-за неизвестности. Из-за иностранца. Из-за этого иностранца, который отвечал односложно, или вообще не отвечал. Сам он ни о чем не спрашивал. И не спускал с нее глаз. Такого с ней еще не было. Мужчины, с которыми она раньше встречалась, говорили много и только о себе, ее жизнь их не интересовала. Впрочем, в ней действительно не было ничего интересного. Когда они говорили о себе, их глаза были устремлены на водку. Или за вырез ее платья. И потом, на сквозняке в дверях ее дома эти мужчины целовали ее, быстро и жадно, как будто пили водку. Закрыв глаза, наверное, чтобы не видеть ее. Засунув руки в вырез платья. Они мяли его так, словно бы хотели разорвать. Ее глаза, лицо, голос их не интересовали. Только тело: оно пробуждало в мужчинах страсть, делавшую их животными. Ирина в ветреном подъезде холодно и безучастно принимала грубые мужские ласки и при этом представляла, как у ее  любовника из подъезда кожа покрывается щетиной, голова вытягивается в свиное рыло, как этот мужчина начинает хрюкать и опускается на четвереньки. В такие моменты Ирина, как мифическая Кирке, с удовольствием бы выгнала это животное из подъезда в хлев и бросила ему желудей. Она долгим взглядом посмотрела на иностранца поверх свечи.

Он встал, чтобы взять пальто, висевшие на вешалке в углу. Официант между тем принес счет. Ей было любопытно, и она посмотрела в него. Сумма была близка к ее трехмесячной стипендии. Иностранец и глазом не моргнул, небрежно оставил на столе несколько банкнот и повернулся к ним спиной. Не ожидая сдачи, он помог ей надеть пиджак, потом пальто – белый плащ-болонью, и со смехом поправил узел на шарфе – красном, шерстяном. Она казалась себе неуклюжей, как бегемот. Но он уже открывал ей дверь, чтобы она могла проплыть, как английская королева со шлейфом. Нет, нет, как французская королева. В кринолине и парике, и с двумя смешными шарами в декольте.

Он посадил ее в такси, он вез ее домой к бабушке. Ей давила юбка. Он взял Ирину за руку. “Ирэн”, – сказал он. И держал ее руку, как жезл, сам он при этом был королем и сидел в Версале на троне. Голова его лежала на клеенчатом подголовнике.

– Ирен, – сказал он, и потом...

“Телефон?“ – нахмурилась Ирина. Кто это может быть? Домечтать бы, додумать, она затыкает себе пальцами уши. Так он сказал и потом... ничего не поделаешь, телефон окончательно прервал ее пленку. Нужно ее склеить, прежде чем снова начать смотреть, снова с того момента, когда...

Яростное дребезжанье телефона и собачий вой сразу же перенесли ее с планеты снов, где возможно все, в реальность слякотной периферии, где псы воют, как волки в степи.

– Алло... Привет, Павел. Уже идешь?...

– Нет, я не забыла... Ну, правда нет, ведь и еда готова!.. Нет, я не забыла, что ты должен прийти, это мания какая-то!.. Ну, принеси вина, если хочешь... Грузинского? Нет! Ни в коем случае! Уж лучше французского!.. Ну да, конечно, жду...”

Нет, ничего не приготовлено, но как-то же нужно было от него отделаться. Она вынула из маленького холодильника доску, на которой белел грузинский сыр, свисал русский плавленый сыр. “Разве сыр может свисать?” – подумала она; но он действительно свисал, по-другому нельзя было сказать. Немецкий рокфор стремился втиснуться на почетное место, но как бы он ни старался, французский камамбер царил над всеми менее счастливыми коллегами в своей великолепной горностаевой мантии.

Почему она сказала Павлу, чтобы он принес вино, если она, Ирина, ставит сейчас на красную клетчатую скатерть бутылку гранатовогоCoteduRhone, хотя ее зарплаты, к сожалению, хватило только на прошлогоднее? Почему? А почему нет? “Что, если мне захочется напиться?“ – притопнула она ногой. Да, она напьется и позволит совратить себя в надежде, что забеременеет, засмеялась она. И уже видит длинноволосую, загорелую барышню в мини-юбке, которая благовоспитанно отрезает себе кусок сыра, запивает его вином, говорит “о-ла-ла” и тут же пьет за здоровье своей матери. Ирина протирает глаза и с этим заманчивым представлением подходит к окну. Она смотрит в ледяной туман и видит себя, едущей с этой стройной девушкой в спортивном авто с откидным верхом, разумеется, красном, красном как... как огнетушитель, верх, разумеется, поднят, солнце палит, обе женщины смеются, на носу у нее модные солнечные очки, на коленях теннисная ракетка, за ними развеваются их волосы, одна голова каштановая, вторая золотая... золотая? Ну, конечно, ведь дочь и в этом будет счастливее ее. Ирина стоит и улыбается... Когда я была в Париже...

Лай снова вырывает ее из мира мечты. Нет, он прямо-таки вышиб ее из этой мечты, словно взбешенный грибник поганку из ароматной грибницы. Эта истеричная собака! Веселая красная машина, прорезающая местность, исчезла, как колечко, упавшее в грязь. И осталось... ну да, именно грязь и осталась. Собака лает, как сумасшедшая. Вот на мгновение засияла стена, отражение освещенного автобуса, который с грохотом проезжает по выбоинам мостовой, он полон втиснутых в него лиц, зевающих от усталости и скуки. Хотя Ирина не узнает эти лица, но они хорошо знакомы ей, знакомы по ее ежедневным, утренним и вечерним поездкам на работу и с работы. Она содрогнулась. У нее мелькнула мысль, что через четырнадцать дней ей будет сорок четыре года. Что уже двадцать пять лет она утром просыпается затемно, дрожит от холода, заваривая себе чай, дрожит, сбегая вниз по лестнице, воняющей неубранным мусором, потом дрожит, бредя по слякоти и потом, ожидая автобуса на остановке, тоже дрожит. Вечером, по дороге домой, то же самое. Полтора часа в переполненном трамвае и автобусе, в перерывах ожидание на ветру на остановках.

Сорок четыре года. Еще десять лет и она избавится от этих поездок. Пойдет на пенсию. И жизнь пройдет. Что останется после нее, после нее, такой исключительной? После нее, неповторимой, после нее, той, которая жила в Париже? Ни несчастного мужа, ни горюющей дочери. Ни книги стихов, ни картины с залитой солнцем мимозой. Только пара сгоревших свечей на дне урны. Свечей, свидетельниц ее одиноких вечеров. Ее парижских вечеров. На красной клетчатой скатерти  гвоздика и банка от горчицы. MoutardefortedeDijon. Играет музыка, Ирина превращается в обольстительную Кармен, из-за которой мужчины убивают друг друга так просто, словно нажимают кнопку телевизора ... maissijetaime, rogarde-toil, поет Кармен, она. Осторожно, милый, я опасна! С тремя восклицательными знаками. Нет, с пятью!

Когда-то сюда приходили мужчины. Ирина встречала их при свете свечей, очевидцев тех dinersauxchandelles. И в густой вони вареной капусты. Потому что в своей кухоньке за ширмой у нее была приготовлена кастрюля капусты с тмином и сосисками, она называла это блюдо chouсroute и при этом картавила, жалея, что в этом слове только одно “р”. Позднее, когда и в их городе, затеряном среди свекловичных полей, начали иногда появляться какие-то заграничные сыры, Ирина стала потчевать своих гостей сырами, разложенными alaparisienne на кухонной доске. Гости поглощали их, а Ирина принимал интересный вид: alaparisienne выдыхала колечки дыма, и ее взгляд терялся в неведомых далях и глубинах. А гости тем временем с рекордной скоростью проглатывали бутылку французского вина, которую Ирина для них покупала, приносила домой, очищала от пыли, украшала белой салфеткой, вовремя откупоривала, чтобы вино задышало и, наконец, наливала в чистенькие, высокие бокалы. Мужчины пили вино без интереса, словно это было бутылочное пиво, и спрашивали водку. И только потом начинали замечать Ирину. Некоторые, редкие, красили позолотой свои эротические желания, то есть перед этим просили руки Ирины. И наверное, все эти Юрочки, Лехи и Вани говорили серьезно. Ирина, вернее Ирэн, не имеет права быть несправедливой, но в таких случаях она всегда отступала ближе к свече и гвоздике, отдаляясь таким образом от напряженно ожидающего поклонника. А laparisienne пускала колечки дыма в высоту и устремляла глаза за еще более отдаленные горизонты, и произносила протяжно, в нос, меланхолично:

– Знаешь, я жила в Париже.

Юрочка, или Леха, или Ваня качал головой:

– Ну и что? Из-за этого ты не станешь выходить замуж?

Она смотрела на них с высоты парижанки, немного непонимающе, но главное, неприязненно. И потом с ностальгическим взглядом, устремленным в окно, медленно, как королева на похоронах, вертела головой туда-сюда, туда-сюда.

На этом все заканчивалось. Свадьбы не было.

Сейчас она влезла в обтягивающие прозрачные трусики. Абсолютно новые. Они прилипли к ней, как змеиная кожа. Она внимательно посмотрела в зеркало, не увеличился ли целлюлит. Нормально, по одной ямочке на каждом бедре, но это есть и у младенцев. Не даром она занимается йогой. Когда в первый день преподавательница им сказала: “Последователи йоги должны быть всегда спокойны, раскрепощены, приветливы и любезны и к себе и к другим”. Ирина поняла, что останется на этих занятиях. Она не знала никакой другой среды, где бы люди были приветливы и любезны друг к другу. И в автобус, и на работу все носили с собой свою пайку нервозности, забот, зависти и скуки, как суп-лапшу в термосе на обед, и потом разливали ее вокруг себя, словно вонючую лужу. Но Ирина каждую среду вечером ходила заниматься йогой к людям, которые стремились быть приветливыми и человечными так же, как и научиться стоять на голове.

Какие туфли подойдут к брюкам клеш? (Не слишком ли она стара для них? Ну что за мысли! С ее то фигурой...) Туфли... Ирина наденет лодочки на высоком каблуке, все равно она их не успеет сносить. Облегающую майку с длинными рукавами и длинный шарф, болтающийся у самых колен. Так она представляет себе небрежных парижан, все замотаны в шарфы, которые почти волочатся по земле. Она видела это в кино. Теперь осталось испечь кусочки булки, натереть их чесноком и покропить маслом (этот  рецепт она однажды прочла в воскресном приложении к газете) и поставить на стол бокалы. А теперь... Свеча погасла? Тогда снова, ежедневный церемониал... рука, спичка, пламя, свеча. Теплое сияние, гвоздика выступает из полумрака. Undinerauxchandelles ... Я жила в Париже...

Звонок. Последний взгляд в зеркало, она приглаживает свои густые черные брови. Смотрит в форточку... Павел стоит в коридоре, нервно хмурится и рукой приводит в порядок волосы. Ирина открывает. Павел обращает к ней круглые наивные глаза, лицо его начинает сиять... и Ирине кажется, что в сумрачной комнате вдруг вспыхнул и заиграл красками темный экран телевизора.

Павел огляделся.

– Здесь темно! Ты медитируешь, йог? – засмеялся он и добавил. – Включим свет?

И стал ощупью искать выключатель.

– Нет! – остановила его Ирина с усмешкой, но сразу же примирительно подумала: “Он еще молод, когда мне было на восемь лет меньше, я тоже, наверное, была глупой”. Она взяла у него бутылку и посмотрела на этикетку – грузинское вино.

– Французское кончилось, – сказал Павел в свое извинение, увидев ее рассерженное лицо.

Она закивала головой и снисходительно улыбнулась. Поставила бутылку на стол рядом с  гранатовымCoteduRhone. В ней вдруг встрепенулась какая-то птица (воробей – нет!) – дрозд – открыла клюв, и Ирине ужасно захотелось вина, пить и забыть обо всем, о слякотной окраине и о громыхающих пригородных автобусах, пить и смеяться, снова быть в Париже, девятнадцатилетней, со скрипачом, пить с ним вино и сверху наблюдать оживленные парижские бульвары с тысячами огней. Она взяла штопор и потянулась к бутылке французского вина. Потом увидим, что делать со второй бутылкой!

В свете свечи жидкость перекатывалась между тонкими стенками бокала, словно ленивый черный кот на подушке. Ирина взяла оба бокала, чтобы один подать Павлу. Она видела, что он стоя рассматривает журнал с картинками. Павел остановился на странице с рекламой, на которой муж и жена стоят в лазурно-зеленом море, за ними сверкает пронзительно-голубое небо, на головах у них надеты фольклорно-смешные соломенные шляпы, и они поливают друг друга кристально-чистыми каплями воды. Почему муж и жена, почему не любовники? Какие там любовники! От них тянуло супружеским ужином со щами и нарезанным хлебом, по-мещански уложенным в плетеную миску, в воскресенье пирожки и сиеста у кричащего телевизора.

– Это мы! – сказал Павел, как всегда, сияюще улыбаясь, и показал подбородком на фотографию.

Она подала ему бокал.

– За здоровье.

– И за поездку в Испанию, – сверкнул он зубами.

Воробей, вернее дрозд, внутри Ирины снова открыл клюв. Она представляла себе мимозу, которую ей иногда дарили коллеги на Восьмое марта. Но то, что она сейчас видела, это целое дерево мимозы, золотое руно, райский сад, полный мимозы, сверкающий от солнца.

– В Испании растут мимозные леса, как у нас сосновые? – спросила она.

– Я не знаю...там, наверное, пальмы.

– А почему в Испанию?

– Ну, в Коста Брава, в большой белый отель с балконами. Проснешься и сразу на пляж. Весь день солнце.

Его зубы светились в свете свечи, словно бы он уже загорел под испанским солнцем. За его спиной Сальвадор Дали брал море за уголок и потряхивал так, что с него летели капли. Коста Брава... Она бы пошла прикоснуться к дому Дали. Определенно, он раскаленный. Ирина положила бы ладонь на белую стену, и вся бы пропиталась этим теплом, и потом уже никогда ей не было бы холодно, когда она утром будет вставать в темноте, непричесанной бежать по слякоти на автобус, возвращаться вечером в темноте в холодную, мокрую квартиру на окраине. Она медленно выпила гранатовогоCotedoRhone. И Павел отпил:

– Это грузинское вино, что я купил, неплохое, правда?

Ирина молча расправляла салфетки и клала их около тарелок. Вилки она положила зубцами вниз, к столу, по-французски. “Я жила в Париже”, – думала она.

“Вино отличное, – убежденно повторил Павел, и не дождавшись ответа, продолжил, – Грузины умеют делать вино. Когда-нибудь я начну с ними торговать”, – распалился он и долил себе столько, что почти перелил. Ее бокал он наполнить забыл. “Я выбрал замечательное вино. С сегодняшнего дня буду пить только это! Ну, будем”, – поправился он и показал ей два ряда белых зубов (как молоко, как снег, как бумага).

Ирина вычерчивала ногтями в воске, который накапал со свечи в тарелку, разные фигуры. Цветы, четырехлистник, сейчас у нее получился медвежонок с круглыми ушами. Пламя дрожало перед ее глазами... “Ирэн“, – сказал скрипач в тот вечер...

...Она помнила... Они пили французское вино. Иностранец заказал его...

– Мне кажется, что здесь я с вами в Париже, – сказала она.

Вместо ответа мужчина предложил ей соленого миндаля. “Да, как в Париже”, – повторила она. Нет, она сказала: “Как в Па-а-ари-и-иже-е-е”. В Париже, где она никогда не была.

Он смотрел на нее...

– Вы наслаждаетесь городом, – сказал иностранец...

– Я наслаждаюсь Парижем с высоты птичьего полета, – улыбнулась она.

– А я вами, – выдохнул он дым сигареты, – вами, – повторил иностранец, не спуская с нее глаз...

...Какая-то хриплая музыка вернула ее к действительности, к Павлу, к его лихорадке перед предстоящим путешествием.

– Я бы лучше поехала в Париж, – сказала тихо Ирина. Задумавшись, она даже не заметила, что Павел скрылся от света свечи крутил в углу ручки приемника и искал радиостанцию. Несколько секунд он настраивался на волну и потом вернулся в освещенное пространство:

– Пам-па-да-даааам! Пам па-да-да-да да-дам! Знаешь, кто поет?

– Я бы лучше поехала в Париж, – повторила Ирина и указательным пальцем старалась заставить танцевать пламя свечи. “На undinerauxchandelles!”

– Что? Да, кто это поет?

– Одна английская группа с непроизносимым названием. Восьмидесятых годов. Там та-та-ди-да-ди та-ди-да-ди.

Он заключил ее в объятия, укачивал ее и пел ей в ухо:

– Дам-дам дам... ди-ди ди-ди-та-та та!

При этом он крутил коленями и локтями.

– У нас на ужин... – она старалась вырваться из его рук. На фоне хрипящей музыки из радиоприемника она ясно слышала повизгивание соседского пса. Другие на улице уже успокоились.

“Maissijetaime, regaaaardee...toil” – присоединила она свой голос к этому разнородному хору и села. Павел тоже присел к столу, зубы его сияли, он вытирал пот.

– Уф! Что ты говорила! Что хочешь в Париж? Но ведь ты там уже была. Поедем в Испанию. В Лиорет де Мар, целыми днями будем пре-е-екрасно жариться на пляже! – предложил он.

– Я приготовила ужин...

– Я серьезно, Ирина! – заметил он.

– Гм-м-м-м! – запела Ирина и продолжала играть с пламенем свечи, – Но лучше в феврале, когда зацветут мимозы, – сказала она легкомысленно, зная, что в феврале Павел не может взять отпуск.

Но прежде, чем она это договорила, Павел уже встал и пошел переключить радиостанцию, на этой волне начали рассказывать о зимнем приплоде у ящериц. Ирина рассматривала накрашенный розовым лаком ноготь на указательном пальце, сейчас он зачернен дымом свечи, и ее мысли возвращались к тому ужину двадцать пять лет назад...

Ей хотелось нравиться ему. Она стала стараться понравиться. Она говорила с ним о том, что могло бы быть ему интересно. О скрипках и скрипачах. О турне и публике. Потом она зашла в тупик. Что еще может быть в жизни скрипача? Да, репетиции. Сейчас она об этом спросит. Или о городах, где он играл?

А скрипач сидел, откинув голову на подголовник, и курил. Иногда он наклонялся за бокалом и отпивал микроскопический глоток, или доливал вина ей. Она пила больше. Намного больше. Чтобы забыть о том, что ей давит юбка. Чтобы подавить волнение. Из-за неизвестности. Из-за иностранца. Из-за этого иностранца, который отвечал односложно, или вообще не отвечал. Сам он ни о чем не спрашивал. И не спускал с нее глаз. Такого с ней еще не было. Мужчины, с которыми она раньше встречалась, говорили много и только о себе. Целовали ее, быстро и жадно, как будто пили водку. Страсть делала их животными, думала Ирина. Как мифическая Кирке, она бы с удовольствием прутом выгнала это животное из подъезда в хлев и бросила ему желудей. Она долгим взглядом посмотрела на иностранца.

Ей, наконец, удалось очистить почерневший ноготь. Павел что-то бурчал о том, какие проблемы несет глобальное потепление. На фоне его слов Ирина слышала завывание ветра за окном. Она отрезала себе продолговатый треугольник грузинского сыра и увидела, что делает Павел. Французский и немецкий сыр почти исчезли, вино оставалось только на дне.

– Ты уже ужинала, да, Ирэн? Тогда я это добью, – ответил он сам себе, не дожидаясь ее реакции. Павел добил, как он выразился, сыры, оставил ей на тарелочке краюшку хлеба и долил себе остатки французского вина из бутылки. Он ел и наливал себе, и эти движения были Ирине знакомы. Ага! Когда она, Ирина, была еще маленькой, ее бабушка ела селедку на газете и наливала себе в пол-литровую кружку пиво из бутылки, чтобы тут же с поразительным аппетитом опрокинуть ее в себя. В этом-то все и дело, вот так и Павел пьет французское вино и поедает французские сыры.

– Так, ну с этим мы справились... – сказал он, видимо, самому себе.

– Что, с чем мы справились?

– Ничего, ни с чем мы не справились. Это я так. Что это могло бы быть.

– Что могло быть?

– Когда ты научишь меня йоге?

– Что могло быть, Павел?

– Начнем заниматься йогой?

– Ты хочешь начать заниматься йогой после ужина?

– Немного сыра? Это ерунда! Сколько стоил тот белый, который растекается, когда его режешь? Я думаю, минимум 100 рублей, да?

– Может быть, триста, я не помню.

– Триста рублей! С ума можно сойти! Значит, я за один присест слопал триста рублей? Такой малюсенький кружок и триста рублей! Я просто...

Он взял ручку и на краешке газеты начал решать «сложные» инженерные уравнения: сколько дней и сколько часов он должен работать, чтобы заработать на такой маленький белый кружок, который растекается, когда его нарезаешь. Он сидел, грыз карандаш, чесал в затылке, то и дело прихлебывал вино.

Ей хотелось уйти. Где ее сумочка? Куда она повесила свое пальто? Но... ведь она дома. Она не может уйти. Она должна это выдержать. Она опять засмотрелась на свечу, и ее воображение начало играть другим, давним вечером...

...Иностранец встал, чтобы взять пальто, висевшие на вешалке в углу. Официант между тем принес счет. Ей было любопытно, и она посмотрела в него. Сумма была близка к ее трехмесячной стипендии. Иностранец и глазом не моргнул, небрежно оставил на столе несколько банкнот и повернулся к ним спиной. Не ожидая сдачи, он помог ей надеть пиджак, потом пальто, и со смехом поправил узел на шарфе. Она казалась себе неуклюжей, как бегемот. Но он уже открывал ей дверь, чтобы она могла проплыть, как французская королева. В кринолине и парике, и с двумя смешными шарами в декольте. Ирина невольно положила руки себе на грудь: нет, это не смешные шары, как у мадам де Помпадур на коробке конфет...

...Ее взгляд скользнул по Павлу. Он все еще мучился с уравнениями. Дни он уже сосчитал, часы вроде бы тоже, но теперь он хотел знать, сколько минут он должен пахать на этот сыр. “Потом еще настанет очередь секунд“, – усмехнулась Ирина.

– Павел...

– Мммм...

– Ты только что сказал: “Это могло бы быть”. Что ты имел в виду?

– Ну, я не знаю. Не помню. А что?

– У меня это вертится в голове. Что бы было? С чем мы справились?

Он отодвинул газету с расчетами, ручку засунул в нагрудный карман. Взял Ирину за плечи. Его взгляд остановился на ее подбородке.

Я все считаю, ну, это уже профессиональная болезнь. Я считаю и препятствия, которые мне надо преодолеть, прежде чем ты будешь моей... так, как я хочу. Вот так! – и крепко обнял ее.

Она видела, что он растроган. Но ее это не растрогало. Нет, совсем не растрогало, ни капельки. “Я просто камень”, – подумала Ирина.

Все было, как всегда, он целовал ее так, словно пил пиво. Это гнусное пойло “Балтика”. Быстро и жадно. Быстро, наверное, потому, чтобы и с этим уже справиться. Но все же при его прикосновении она почувствовала волнение. Положила руки ему на плечи, в лицо ему она не смотрела, и ее возбуждение перерастало в страсть. Как в той песне по стихотворению Есенина “Ты меня не любишь, не жалеешь...”, – улыбнулась она, еще находясь в сознании.

И потом все кончилось. Павел лежал и тяжело дышал, нет, пыхтел. И потел, как ... “Сейчас он еще тут у меня заснет, “ – опять усмехнулась Ирина и пошла мыться. Вернулась в розовом купальном халате с капюшоном. Она откупорила грузинское вино – в нем была не пробка, а затычка из пластмассы – и попробовала его. Оно было слишком сладкое и теплое... нет, это не то слово. Вязкое, липкое. Она выпила, один длинный глоток, второй... Ирина опустошила бокал.

– Па-па-па-дам дам-дам... – раздалось тихонько с дивана.

Потом громче:

– Пам-па-да-да-да-дам... – напевал Павел и застегивал клетчатую фланелевую рубашку. Он встал и приблизился к ней, склонился над ней.

– Ирина, хочешь выйти за меня замуж? – сказал он почему-то неуверенно, – Ирэн, – добавил он и при этом неумело картавил. И засмеялся, чтобы скрыть запинку. Ирина отвернулась от него, откинула голову и провалилась... куда-то во тьму прошлого, озаренного свечой и цветной лампочкой, а потом светом уличных фонарей, бегущих назад...

Он посадил ее в такси, он вез ее домой к бабушке. Ей давила юбка. Он взял ее за руку, сказал: “Ирэн.“ И держал ее руку, как жезл, а сам при этом был королем и сидел на троне. Голова его лежала на клеенчатом подголовнике.

“Ирэн“, – сказал он и потом...

– Ой! – вскрикнула она. Павел наступил ей на ногу.

– Ой! – невпопад вскрикнул и Павел.

Она выскользнула из его объятий и присела к столу.

“Ирэн”, – повторила она. Ответом ей был лай собаки. Окно сотряслось от порыва ветра. “Ирэн”, – сказала она в полголоса и ее глаза соскользнули с красной клетчатой скатерти на обшарпанную надпись MoutardefortedeDijon. Ветер за окном засвистел. Ирина так засмотрелась на свечу, что у нее начало рябить в глазах.

Она медленно приблизила лицо к свече. Набрала воздуха. И выдохнула его быстро, сильно, с отчаянием. В направлении к пламени.

Свеча погасла.

Ирина подошла к Павлу. “Я не Ирэн”, – сказала она в темноту металлическим голосом. И прибавила: “Да, я выйду за тебя”. И опять она падала в темноту. Чтобы приостановить это падение, она положила голову ему на плечо.

На улице завыла собака. Вскоре, фыркая, проехал автобус и на мгновение осветил стену комнаты. Потом была тьма ...