ТАТЬЯНА УСПЕНСКАЯ

(Татьяна Львовна Успенская-Ошанина)

 

Прозаик. Родилась в Москве. Окончила Московский университет. В Америке собирала научные материалы о писателях-эмигрантах. Автор двадцати пяти романов и повестей, написанных в лучших традициях русской классической литературы, посвященных проблемам смысла жизни, поиска себя, любви, счастья. Книги: "Цвет шиповника" (1987), "Преодоление жестокости" (1991), "Близнецы Иван да Марья" (1992) и др. Очерки, рассказы, переводы печатались в журналах "Огонёк", "Смена", "Байкал" и др. В 2004 г. в Москве вышли романы «Бунт женщин», «Живу, пока люблю», «Мать моя – колдунья или шлюха», «Шаман», «Жажда, или за кого выйти замуж», в 2005 – "Я вышла замуж в Америку". Ныне живет в Хартфорде, шт. Kоннектикут, США.

 

Я – ФЛОРАНС

(Фрагмент романа «Я вышла замуж в Америку»)

 

Родилась я в красивом городке, в Братстве. Братство жило по строгим законам, которые необходимо было соблюдать. Бог – над каждым из нас – над отцом и матерью. Надо мной. Разлит светом, растет травой, льет дождем. Птицы поют, песня родится. Бог. И – легко жить в его распахнутых для каждого объятиях. Он велит много работать. Иногда Бог наказывает, когда нарушишь его заповеди.

Когда умер отец, я спросила у матери: «За что Бог наказал его? Отец никого не убил, никого не осудил, никому не сделал того, чего не хотел бы, чтобы сделали ему...» – тщательно перечисляла я заповеди. Мама, утирая слезы, улыбалась. «К себе позвал. Соскучился о папе. Папа – слишком хороший. Самому нужен». «Но нам без него плохо, – не понимала я. – Без него кушать стало меньше». Мама прижимала мою голову к своей тощей груди, гладила мои волосы, шептала: «Подожди, Бог смилостивится над нами. Поможет».

Но Бог не помог. Он забрал и маму к себе. А я поступила в распоряжение Братства. Было мне двенадцать лет. Еще маленькая, а на мои плечи легла готовка еды. Распоряжалась мною Линда, ледяная старуха. Глаза – льдины. Выражение лица – замороженное, ни одного чувства не мелькнет. И сердце – изо льда. Звенящий льдинами голос: «Помолись прежде чем начинать день». «Рубишь так, кладешь столько...» – и четкое перечисление составных блюда. «Сегодня, спустя сорок с лишним лет, помню бьющие друг о друга ледяные слоги, ритмом рубленые, стук ножа о стол. – Линда рубит капусту или другие овощи. Когда я переняла науку Линды и большую часть работы стала делать сама, Линда лишь распоряжаться стала моим временем и моими действиями. Целый день я что-то чистила, что-то резала, что-то варила, что-то мыла. Ночами не могла уснуть, мне казалось, мои руки – больше меня, они ныли и, стоило мне забыться, душили меня. Целый кус моего дня уходил на молитвы. Я повторяла слова молитв механически, потому что после смерти отца и матери я перестала ощущать Бога. Птицы были просто птицы, и пели они свои песни, потому что без песен не родятся птенцы, дело птиц – петь весной песни. Дождь лил потому, что дождь должен лить – он должен поить землю и доливать наши озера. Я не чувствовала ничьих объятий, я была одна, никто ни в чем не помогал мне. И никто не гладил меня по голове. И никто не читал мне книг. И никто ничему не учил меня, кроме Линды, которая научила меня варить много еды для многих чужих мужчин и женщин.

А между тем тело мое стало расти. Теперь уже не только руки – больше всей меня, и – ноги. Сама я терялась в своем теле, с моими ощущениями бесприютности и сиротства и с моими черными мыслями: «За что Бог убил моих совсем молодых отца с матерью, за что мучит меня?» А то, что он мучит меня, – очевидно. Я не бегаю, не прыгаю, не учусь, не играю, я толкусь целый день на одном месте и расту – вширь и вверх. С той самой минуты, как я стала работать на Братство, я начала превращаться в тело. И что же тут удивляться, ведь единственное мое удовольствие – пожрать. И я тяну в рот, великой, высшей сладостью, первый кусок пирога, мяса, первую ложку супа. Я уже выше и крупнее многих мужчин. Смотрю на них сверху и – служу им.

Возникло несоответствие моего земного толстого тела и – бунта, сначала неосознанного, заключающегося в смуте мыслей и чувств, вопросов и недовольства, а позже – осознанного, с четким – «не хочу больше терпеть, не хочу больше погружать в равнодушие плоды своего труда, хочу учиться, хочу, – и тут у меня замирал дух, – как-то выбросить из себя наработанную телом энергию, не дающую мне спать, и смуту, свое неверие – из души!»

Денег мне не платили, одежды не давали, читать и писать выучили, но в большую школу не пустили. А в мой бунт включалась и жажда учиться. Мне снились зеленые поля с красными цветами – мое будущее. По этим полям я могу носиться, хотя и вышла из возраста, когда бездумно носятся по полям. На одном из таких полей я возведу свое собственное жилье и собственную жизнь. Кто я буду, я не знала, но я знала, я что-то такое сделаю, что поможет таким, как я, – попавшим в ловушку.

И я убежала, стащив у Линды новенькую сотенную купюру – на дорогу. Я написала Линде, что пришлю ей, как только заработаю, но, даже если не пришлю, это не воровство, потому что я много лет работала с утра до ночи и ничего не получала. И, когда я тряслась в автобусе, а потом шла пешком, а потом снова тряслась в автобусе, я вовсе не мучилась угрызениями совести, я смотрела в окно на незнакомую мне жизнь и думала только о том, где остановиться и как начать новую жизнь.

«А может, Бог и есть?» – возразила я себе в час, когда он выслал мне навстречу Кони. Кони, в отличие от меня, была мала и худа. Не знаю почему, увидев ее, я обомлела, вся обмякла и стояла с налитыми краснотой и нежностью руками. Мне захотелось взять ее на руки и нести по моему зеленому лугу с красными цветами.

Автобусная остановка. Пыльная  площадка, обсаженная незнакомыми мне деревьями. Уходящие в четыре стороны узкие улицы. Перекресток. И Кони, стоящая передо мной.

– Ты меня встречаешь? – грубым глупым голосом спросила я.

Она засмеялась.

– Если хочешь, тебя, – она оглядела меня сверху вниз и спросила: – Ты убежала из дома?

– Почему ты так решила?

– Да сумка твоя...

– Что «сумка»? – я взглянула на свою нетяжелую, черную пыльную сумку, стоящую у ног.

– Конечная.

– Что «конечная»? – не поняла я.

– Как будто все в ней, – сказала задумчиво Кони. – Или я ошибаюсь?

– Ты не ошибаешься, – согласилась я. – Убежала. – И я принялась рассказывать Кони свою жизнь.

Что случилось со мной, почему я так доверилась этой молоденькой девушке, первой встречной, не знаю, но я, спеша, глотая концы фраз, веря  в то, что Кони их поймет, не только о матери с отцом, о Линде и равнодушных «братьях», молящихся с утра до ночи, но и о Боге несправедливом, жестоком вывалила Кони в открытый рот и сочувствующие глаза.

– Хочу учиться. Хочу зарабатывать деньги. Хочу – свою жизнь, – закончила я.

– Садись, – пригласила меня Кони на зеленую скамью, стоящую под навесом. И – снова я сомлела, ощутив на моей голове ее легкую узкую руку, гладящую меня. Кони о чем-то спрашивала, я не слышала, в голове звенело так, будто все люди, живущие на свете, били железом о железо, а по телу сквозили огненные языки и облизывали его снаружи и изнутри.

Я стала слышать Кони, лишь когда она убрала руку с моей головы и немного отодвинулась.

– ...Шло восемь месяцев...

– Повтори, – попросила я, обрывая ее на слове, – пожалуйста: повтори.

И она повторила.

Кони старше меня на два с половиной года. Она живет в этом поселке со дня рождения. У нее, в отличие от меня, есть не только родители, но и бабушка с дедушкой, но и тетка с дядей, но и братья. Но она тоже убежала из дома, потому что родители любят только сыновей, а на нее внимания особо не обращали. Отец учил парней играть в футбол и в бейсбол, занимался с ними математикой, а мать водила их на разные спортивные занятия. Кони росла сама по себе, домашней кошкой.

– Прошло восемь месяцев, как я убежала, – говорит Кони. – Не из поселка, а из дома. Я вышла замуж за Брэда. Он – такой большой, больше тебя. Он похож на старый бабушкин шкаф. Чтобы добраться до «верхушки», нужно подставлять стул.

– И теперь ты счастлива? – спросила я хрипло, удивляясь самой себе, почему замужество Кони вызвало у меня такое разочарование.

– Когда я рядом с ним, мне очень хорошо. Знаешь, он носит меня на руках и на плечах, как носят детей. А без него мне скучно. И я прихожу на остановку задолго. Он должен приехать в шесть семнадцать, а я уже с пяти здесь, встречаю.

Кони тоже откровенна, щедро открывает свою коротенькую жизнь. Она кончила школу и колледж. Учиться дальше Брэд не пускает и работать не велит. Я не знаю, почему получается или не получается ребенок. Мне всего восемнадцать, но по уму – двенадцать, сколько было, когда умерла мама. И я признаюсь Кони, что еще ничего не знаю.

– У мужа – брат-близнец, такой же большой и такой же добрый. Только он никак не женится, говорит: «Посмотрю, как у вас получится, тогда». Но он очень занятой. Учится на инженера, скоро заканчивает. Брэд работает, а Вилли учится. Я уговариваю Брэда тоже учиться, пошли бы мы с ним вместе, как хорошо, а он спрашивает «А кто будет кормить мою семью – тебя и детей, если я пойду учиться?»

Голос Кони, светло-зеленый, похожий на зелень моего поля взгляд Кони кружат мне голову. Говори, Кони, подольше. Я так хотела весь день есть, я так устала в автобусах и пока шла пешком, но сейчас нет моего большого тела, и желаний никаких нет, кроме как слушать голос Кони и ощущать качающее меня тепло.

– Знаешь, ты поживи у нас, пока что-нибудь заработаешь. У нас большой дом. Родители Брэда и Вилли дали им взаймы ссуду, и Брэд, и Вилли уже пять лет выплачивают им за купленный ими дом. В нем два входа. У нас с Брэдом две комнаты, и у Вилли две комнаты. Как объясняют их родители, для начала достаточно. Ты пойдешь учиться и работать.

Автобус подъехал неслышно, а может, я не услышала, я сразу увидела его. Кони сорвалась с места. Брэд был пятым. Я узнала его сразу. Нет, на шкаф он не походит совсем. Шкаф – сплошняком, а у Бреда лишь плечи – от шкафа. В талии он узок. Кони, конечно, не сумела передать его внешности. Волосы – светлые, пышные, глаза – синие. И – улыбка во все лицо.

Когда он обнял Кони, я сорвалась с места. Еще секунда и – оттолкну его от Кони или Кони оттащу от него. Не знаю, какая сила в последний момент остановила меня. Но крикнуть я крикнула «Кони – моя», однако крика не получилось, получился хрип, сдохший в голосах спешащих по домам людей, в заработавшем вновь моторе готовящегося двинуться в обратную сторону автобуса.

– Это – Флоранс, – чуть позже, когда я немного пришла в себя, услышала я.

Брэд и Кони стоят передо мной, и под неторопливый рассказ Кони о причинах моего появления здесь Брэд буравит меня, а точнее въедается в меня синим взглядом, успокаивает улыбкой. Еще через несколько минут мы идем по одной из улиц, а потом по одному из ее рукавов. Брэд во всем согласен с Кони. Конечно, комнатка для меня есть, и внизу, и наверху есть. У них на втором этаже спальня, а вторая – фактически пустует, но там есть кровать.

Я – в полной растерянности. Совсем не понимаю, что это со мной стряслось. Чего я взбесилась? Мало того, что влезла в чужую жизнь, еще и права какие-то предъявляю. «Кони – жена Бреда, –  повторяю себе бессчетно. – Она дружит с тобой, она помогает тебе. Спасибо ей за это. Чего хочешь от нее еще?»

В самом деле, чего я хочу от Кони?

«Хочу от нее, чтобы она была только моя!», – кричит во мне что-то, чего я до сегодняшнего дня в себе не знала.

Конечно, Кони – первый, единственный человек, обративший на меня внимание. И не только обративший внимание, а предложивший помощь. Я и разомлела.

Но нет, это нечестно, я не во всем признаюсь себе. Почему мне хочется подхватить Кони на руки и нести, почему мне хочется погрузить руки в ее пышные теплые волосы и – замереть? Не понимаю.

Я не слышу ни слова, из того, что говорят Брэд и Кони, я пытаюсь совладать с собой – чтобы перестали кружиться голова и щемить сердце, чтобы улеглась злость.

– Знакомьтесь, Вилли – Флоранс.

Передо мной еще один Брэд, точная копия. Только в руках у него лопата и одет он не в пиджак и брюки, как Брэд, а в спортивный костюм серого цвета.

– Простите, что в таком виде, – говорит второй Брэд, – я решил цветы подсадить, этот сорт высаживается как раз под осень. Кони любит цветы, а я люблю возиться в земле. Земли у нас совсем мало, видите, ни деревьев, ни кустов посадить нельзя, только цветы.

Под его голос, спокойный и неторопливый, я прихожу в себя. И прежде всего ощущаю голод. Мое нутро мне кажется бездонной – пустой ямой и состоит из червей, сосущих меня. Наконец я понимаю, что передо мной не Брэд, исчезнувший вместе с Кони в доме, а – Вилли. Вилли разглядывает меня, и его глазами я вижу свою глупую круглую рожу с мелким носом, с коровьими большими глазами и красными толстыми губами.

– Мне велено проводить вас в их дом, но я предлагаю вам пожить в моей половине. Они недавно поженились и им надо быть вдвоем. Я уезжаю на занятия утром, а возвращаюсь – после библиотеки к ночи. Сегодня – исключение, мне дали луковицы цветов, и я сразу сажаю их. Хотите?

И почему-то я – как под гипнозом – иду за ним следом в его половину, хотя слова «им надо быть вдвоем» все звучат и режут мне уши. Он взял из моих рук сумку и несет ее перед собой на вытянутых руках. Мы идем по лестнице вверх и мне мешает юбка, я обеими руками поднимаю ее и так иду, с подолом перед собой, как Вилли – с сумкой. Еле сдерживаюсь, чтобы не попросить хлеба.

Комната – светлая, с большим окном. Диван, небольшой стол. Сажусь на диван, мне кажется, сидя меньше буду хотеть есть.

– Вы, наверное, с дороги устали, – говорит Вилли. – И хотите есть. Кони ждет нас с ужином, у нее все готово.

Кони с Бредом радостно восприняли известие, что я буду жить на половине Вилли. Но я плохо воспринимаю то, что происходит дальше. Еда, телевизор, разговоры – помимо меня, ибо после куска телятины и жареной картошки я засыпаю. Нет, глаза у меня открыты, я даже улыбаюсь, но я – сплю. Удрала я в четыре часа утра, столько прошла пешком, столько проехала на автобусе, и я – сплю.

Как и когда попадаю в свою комнату, тоже не помню.

Просыпаюсь со светом. Это начало моей жизни.

Очень тихо. На стене солнечный блик. Он легко колышется, из чего я делаю заключение, что солнце светит сквозь листву. Но Вилли говорил, деревьев нет. Встаю, иду к окну. Есть дерево, раскидистое, старое, оно, видимо, принадлежит другому дому, который в тридцати метрах от этого.

Жизнь началась с дерева и солнечного блика на стене.

Я прожила в этом доме пять с половиной лет, окончила школу, вышла замуж за Вилли, родила Тима и вместе с Тимом сбежала от Вилли и Кони, оставив Вилли записку: «Прости меня, если можешь. Причину моего бегства объяснить не могу. Очень за все благодарю тебя. Дам адрес, как только устроюсь, чтобы ты мог видеться с Тимом. Тима не отняла у тебя. И Тим будет с тобой тогда, когда ты захочешь. Постарайся поскорее позабыть меня и найди себе подругу, которая будет стоить тебя. Я никогда не забуду тебя и все, что ты сделал для меня».

Эти пять с половиной лет. Вроде целых пять с лишним лет, на самом деле – один день, для меня счастливый и мучительный одновременно.

Где мне было понять в мои семнадцать-восемнадцать лет, что произошло со мной на автобусной остановке – на перекрестке моих двух жизней?! Умный человек, может, и сообразил бы, а я сама себе не поверила и – не послушалась своего странного зова, я стала вытравлять из себя эту странную, сильную, непонятную мне стихию, разыгравшуюся во мне в тот час – не подвластную мне тягу к Кони.

Пять с половиной лет!

Видеть Кони, с копной темных блестящих волос, сияющую светло-зеленым блеском своих необыкновенных глаз, ощущать ее рядом, когда она ведет меня в школу и встречает после школы, когда готовит еду, помогает мне учить уроки, когда смеется у телевизора, когда улыбается моим вопросам о жизни и смерти, о смысле жизни и прочей чепухе. Замирание духа, остановка и тут же бешеный бег сердца, истома, от которой то жарко, то холодно. Я плыву воздухом рядом с ней, бестелесная и немая, я тащусь волоком – грузным неподъемным мешком рядом с ней, пыльным и набитым бессмысленными тяжестями. Я сплошное тело, горячее, потное, огромное, и мне нужна Кони – успокоиться, но для этого я должна прижаться к Кони, ладонями укрыть ее, обгладить, обнежить.

Меня – два человека. Один – Флоранс, и Флоранс носит юбку, готовит Вилли еду, моет посуду, чистит одежду, полы и сковородки, ходит по магазинам. А второй человек – мужчина. Мое большое тело случайно лишено мужских органов, эти органы есть во мне, внутри, они просто не успели родиться. Я – мужчина, и я – хочу Кони. Я люблю Кони больше себя, больше своей жизни.

Когда и как я поняла это?

Первые месяцы моей новой жизни – сплошной праздник. Озера с лодками, горы, Побережье, прогулки, бесконечные развлечения. В рабочие дни – телевизор. Кони – рядом, Вилли и Брэд исполняют каждое наше, самое маленькое желание.

Все было хорошо до момента, когда Вилли произнес: «Я прошу тебя стать моей женой».

Да, конечно, ему пришла пора жениться. Двадцать шесть лет. И он как раз закончил курс и получил хорошее место, которое дает ему возможность выплатить стоимость дома.

Он сказал это в воскресное утро дня моего рождения (мне исполнилось восемнадцать) и – стоял передо мной, опустив руки и голову, как школьник. Он был испуган. И в первый раз я видела его без дела и без его улыбки.

Что я могла ответить ему?

Это он дал мне приют. Это он запретил мне работать, это он толковал мне трудные параграфы и объяснял математику. Это он мечтал и меня заразил мечтой – чтобы я получила чистую и спокойную профессию, посоветовал поступить на факультет социальных проблем. Это он одел меня и подарил мне первую драгоценность – серебряную цепочку.

Как я могла сказать «нет»?

Тогда мне надо было послушаться своего внутреннего голоса, разобраться в моем отношении к Кони. Тогда надо было бежать от Вилли, куда глаза глядят. Но я не понимала тогда своего отношения к Кони, и нежность свою, волнение свое отождествляла с нежностью к первому родственному сердцу в моей жизни. И Вилли был вторым моим близким родственником: моим отцом, и моей матерью, и братом, и сестрой. Он казался мне (после Кони) самым лучшим человеком на свете. И я сказала «Да», откинув свой внутренний голос. Как я была довольна, что сказала «да», когда увидела его просиявшее лицо.

Началась странная для меня жизнь.

Все было прекрасно, пока он не пытался обнять или поцеловать меня. Как только он касался своей горячей ручищей моей спины или шеи или руки, мне казалось, я – умираю. К горлу подступала тошнота, в голове начинало стучать, и сразу появлялось неуправляемое раздражение. Я резко высвобождалась из его рук, хотя всеми силами продолжала держать на роже улыбку, чтобы не обидеть его.

Что я понимала тогда? Что я знала о жизни, о ее перекосах и болезнях? Я злилась на себя, кляла себя, приказывала себе не вырываться, терпеть, а от тошноты сосала лимон.

Вилли тоже ничего не понимал. Он думал, я – стесняюсь, боюсь его и терпеливо приучал меня к себе: смотрим мы телевизор, он осторожно обнимет меня или положит голову мне на плечо.

Свадьбу устроили шикарную – на ресторан выбросили огромное количество денег. Кони с Брэдом были нашими свидетелями. В храме нас соединили друг с другом. А на медовый месяц – сразу после ресторана – Вилли повез меня во Флориду.

Роскошная природа, роскошные комнаты, роскошная еда, теплый океан... – все нам с Вилли. Но с самой первой минуты, как мы вошли вдвоем в номер гостиницы и я увидела почти во всю спальню – громад­ную тахту, меня начала бить дрожь. Отвращение, смешанное с необъяснимым чувством противоестественности происходящего, снова тошнотой подкатило к глотке. Если бы я могла убежать!

Но Вилли потратил на нашу свадьбу бешеные деньги, и я обязана была отработать их. Я орала на себя внутри, я приказывала себе погладить волосы Вилли, прижаться к нему, хоть какую-то ласку выдать. И, когда Вилли осторожно дотронулся до меня, я – прижалась к нему и – обхватила его за шею. Я очень хотела быть хорошей и не обидеть Вилли. Но от него так невкусно, так тяжко несло мужским духом, табаком, потом, что тошнота от первой и до последней минуты не отпускала меня.

Наша близость сразу, с первой, была для меня мукой. Никогда в жизни мне не было так плохо, как в минуты ее. Хорошо еще, что Вилли делал это быстро и – сразу засыпал. А я начинала зализывать раны. Лицо Кони, каждое мгновение моей жизни находящееся у моего лица, улыбалось мне, утешало меня. Я крупной дрожью дрожала, и дрожь помогала мне выбросить из себя запахи Вилли. Я шла в ванную и пряталась в теплую воду, чтобы смыть с кожи его прикосновения.

Две жизни случились у меня – ночи с Вилли и – все остальное.

Когда я поняла, что беременна, я страшно испугалась. Это Кони хочет ребенка, не я, Кони ждет его прихода из ночи в ночь, во мне не может возникнуть ребенок. Что это значит? Почему во мне происходит какая-то странная жизнь?

Однажды, когда я находилась в полном раздрае, я увидела передачу по телевизору. Я застала лишь ее конец. Но, Боже мой, как перевернула эта передача всю мою жизнь. Оказывается, что в Индии даже Бог есть такой (один из богов), в котором совмещены мужчина и женщина. В природе, значит, может быть такое? – впервые словами я сформулировала для себя свои ощущения. Не только есть такие животные и растения, но человек иногда получается одновременно мужчиной и женщиной.

Как ни странно, после этой передачи я стала спокойнее. Ко мне неслышно вернулся Бог. Это он пригнал к конечной остановке автобуса, на которой я заранее намеревалась выйти, Кони. И это он дарит мне жизнь и женщины и мужчины одновременно.

Тайна. Моя тайна. Никто никогда не узнает о ней. Я люблю Кони как мужчина. А жизнь свою должна прожить как женщина. Бывают же в жизни несчастные любви, когда не можешь, не смеешь дотронуться до любимого человека, определившего свою жизнь задолго до твоего появле­ния в его жизни. Зато я могу ежедневно видеть Кони, слышать ее голос, говорить с ней и даже иногда целовать ее.

Бог посылает мне ребенка. Значит, я должна пройти это испытание. Я должна, обязана любить своего ребенка и своего мужа.

А то, что я – мужчина одновременно с тем, что я – женщина, – это тайна.

И я стала ждать своего ребенка. Под этим предлогом время от времени отказывала Вилли.

С Кони стало что-то твориться, когда она увидела, что у нас с Вилли будет ребенок. Порой она резко обрывала наш с ней разговор и разворачивалась, и – уходила с улицы, по которой мы шли в этот момент, или из собственной гостиной, где мы сидели с ней. Она осунулась еще больше. И, всегда хрупкая, стала совсем прозрачная. Часто теперь у нее были красные веки.

Я умирала от жалости к ней, готова была вынуть ребенка из своего живота и переложить в ее.

– Кони, пойдем к врачу, – как-то брякнула я.

– Твое какое дело! – вскричала она резко. – Не приходи ко мне. Не подходи ко мне.

Черное время моей жизни. Никакими словами не выразить, как болело мое сердце, как мучительны были бессонные ночи, когда я ловила на стенах и потолке золотистые блики от луны, фонаря, звезд, не знаю, что это были за блики, так никогда и не удосужилась посмотреть. Блики эти, все до одного, были лицами Кони – смеялись, плыли ко мне, от меня.

Кони запретила мне приходить к ней. Жизнь моя кончилась, хотя в моем теле и в моих отношениях с Вилли она казалась полноценной и даже бурной.

Кони пришла сама, принесла мне винограду, которого накупила много на распродаже.

– Прости меня, Флоранс. Я не знаю, что со мной. Но, если я не рожу ребенка, произойдет трагедия, я знаю. – Она качалась свечечкой передо мной, слабая и грустная. – У врача я была. Врач говорит, у меня никаких отклонений нет, а Брэд идти к врачу отказывается, он говорит, ребенок зависит от женщины. Я так боюсь... не понимаю чего.

Впервые за всю нашу дружбу я прижала Кони к себе, уперев в нее твердый свой живот. Ее бегущий пульс стал избивать меня, он оказался везде, и в моей груди, и в ногах.

– Успокойся, – не дающимся голосом уговариваю я ее, и сама чуть не плачу. Почему-то сейчас нет между нами электричества, которое я ощущала все эти годы. Может быть, из-за моего ребенка, разлегшегося между нами. Между нами лишь – ее боль.

Вечером я решилась поговорить с Вилли. Рассказала о тяжелом состоянии Кони, о нежелании Брэда идти к врачу.

– Ему тоже надо исследоваться, как исследовалась Кони. Только нужно так поговорить с ним, чтобы он не догадался, что мы с тобой что-то знаем. Ты смог бы?

– Я не имею права вмешиваться, – сказал мне Вилли. – Это не принято. Это не будет понято.

– А если случится беда? Ты представляешь, что может быть? Горе какое.

– Это не будет понято, – повторил Вилли. – это нельзя делать.

– Но, может быть, Брэд знать не знает, что дело может быть в нем? – упорствовала я. – А может быть, ты хочешь, чтобы они разошлись? Может быть, ты не любишь Кони?

– Я не люблю?! А кто тогда любит ее? Я люблю ее как родную сестру и очень переживаю, почему у них нет детей. Но вмешаться не могу, понимаешь?

Я не понимала.

– Если бы я была на твоем месте, я вмешалась бы и, может быть, спасла бы их отношения.

И вдруг я – заткнулась. Я поймала себя на том, что – хочу, чтобы отношения у них разорвались, и, может быть, мы бы тогда поселились вдвоем с Кони. В ту минуту я совершенно не думала о Кони – что если я не нужна ей и она хочет жить лишь с мужчиной, в ту минуту я подумала лишь о себе и своих желаниях. Как я была эгоистична!

Но в ту минуту я хотела быть благородной и продолжала подбивать Вилли помочь Кони и Брэду сохранить брак.

Мой сын родился в прекрасный день августа. Когда я вернулась домой из роддома, меня встретили сияющий Вилли и убитая горем Кони. Она была – непричесанная, в смятой одежде, с синяком на щеке.

– Что случилось? – спросила я у нее.

Она пожала плечами.

– Ударилась.

Но я не поверила. Я думаю, тогда, из-за нашего с Вилли сына, это и началось – Брэд стал избивать Кони.

Брэд пришел с работы в назначенный час и сразу явился к нам. Кони ждала его с ужином, а он стоял, низко склонившись, над Тимом, которого я пеленала на столе. Перекошенное лицо, закушенная губа. Я испугалась его лица. И тут же, спасаясь от страха, брякнула:

– Он на тебя похож. Смотри, губы твои и глаза. – Я врала отчаянно и боялась, что Брэд рассудит разумно – ну на кого может походить только что родившийся ребенок?

Но Брэд клюнул. Он выпрямился. Уставился на меня и – разомкнул замок губ. А я продолжала возбужденно:

– Твоя же кровь.

И вдруг я увидела Вилли. Теперь его лицо, по мере того, как разглаживалось лицо Брэда, перекашивалось в болезненную гримасу.

– Вы же близнецы! У вас одна и та же кровь! – кинулась я исправлять положение и – прижалась к Вилли, чего никогда по собственной инициативе не делала. Но было уже поздно. Вилли повернулся к Брэду.

– На меня он похож, – сказал жестко. – Мои губы. Мои глаза.

Еще мгновение стоял на лице Брэда праздник, но вот Бред повернулся и вышел из комнаты.

– Зачем ты сделал это? – удивилась я. – Чего ты добился?

Но даже я, почувствовав, что произошло нечто ужасное, не могла предугадать, предвидеть нашего будущего. Вместо радости и любви всех друг к другу и – к ребенку – война. Брэд возвел между нашими дверьми перегородку и запретил Кони приходить к нам. И сам перестал приходить. Мы превратились в соседей, причем, в соседей, между которыми таится ненависть.

С Вилли как с гуся вода. Ему нужны были только я и Тим. Он сам всегда гулял с Тимом вечерами и в праздники с воскресеньями, он играл с Тимом, разговаривал, пел ему песни (только тут я узнала, что он хорошо поет). А для меня начался черный период – я не смела, по распоряжению Брэда, видеть Кони. Кони, видимо, боялась встреч со мной. Тогда я еще не знала этого, даже не догадывалась, но именно тогда Брэд стал избивать ее.

С самого утра, лишь только мужчины разъезжались по работам, я с Тимом выходила сторожить Кони. Но Кони не появлялась. Я пыталась звонить в ее дверь. Она не открывала мне. Несколько часов подряд ежедневно я болталась по нашей улице, боясь пропустить Кони. Нужно же ей в магазин, – рассуждала я. Но и в магазин Кони не выходила. Потом несколько часов у меня выпадали: мне нужно было кормить Тима, покупать продукты, готовить еду, убираться. А тут и Вилли возвращался домой.

Я терялась в догадках, когда же Кони выходит за продуктами, и – изнывала от желания увидеть ее, услышать ее голос.

Лишь спустя месяц, случайно столкнувшись с Кони на улице, я узнала, что Брэд устроил ее на работу. Кони показалась мне странной. С одной стороны, она была очень возбуждена и, мне показалось, с удовольствием поспешила разрядить это возбуждение рассказом о своих делах: она работает и от работы – учится, будет финансистом. С другой стороны, она все время оглядывалась, и в глазах ее бился страх.

– Вот почему я не могу с тобой встретиться, – пробормотала я.

Мне очень хотелось прижать Кони к себе, забрать у нее нервозность и тревогу, очень хотелось сказать ей что-нибудь доброе, но между нами была коляска с Тимом, и я боялась сделать движение, которое может спугнуть Кони. Ее жалкий, несмотря на возбуждение, вид вызвал во мне полное бездействие: вместо того, чтобы как-то изменить ее настрой, расспросить ее о Брэде и, быть может, подсказать ей выход, я взирала на нее молча и беспомощно.

Заплакал Тим. Кони вздрогнула. Я принялась истово возить коляску, а она торопливо распрощалась и побежала стремглав прочь, как бегают на соревнованиях – на время.

Ни она меня не пригласила приходить, ни я – ее. Мы расстались, как расстаются мало знакомые люди. Я продолжала стоять и возить на одном месте коляску, в движении пытаясь растрясти свое бессилие. Окликнуть ее, попросить постоять еще, но Тим плакал, разрывая нас все больше и больше, раскидывая нас в разные стороны.

Отношения мои с Вилли совсем изменились. То ли причина тому – невозможность видеть Кони, повлекшая за собой неуправляемое раздра­жение против Вилли, то ли большая сконцентрированность Вилли на Тиме, чем на мне, то ли мое резкое повзросление, повлиявшее на меня странным образом – я не захотела больше притворяться и я наконец осознала, что мне не только не нужен мужчина вообще, но он мне противопоказан, он плохо действует на мой организм, не только раздражает, а приносит дурное самочувствие. Отвращение, каждый раз во время близости рвотой подкатывающее к глотке и заливающее голову, парализовало меня, вызывало ненависть. Неподъемными делались руки, и я не могла даже скудную ласку подарить Вилли, безответны были губы, запах табака и еще какой-то – мужской, непередаваемый, останавливали дыхание пробкой и пробкой затыкали во мне мое отвращение и, боже, что же творилось в эти мгновения во мне! Очень быстро воздух перегорал, я жаждала живого глотка, отвращение вместе с отработанной углекислотой рвалось наружу, тяжелое тело Вилли сокрушало меня насилием, унижающим и мучающим меня физически. Страшнее пытки не придумаешь. И с какой жадностью я хватала воздух, когда поцелуй кончался и мое отвращение могло вырываться на волю и расплескивалось волнами по нашей светлой комнате.

Иногда я думала: «А может, просто мы с Вилли не подходим друг другу?» Но даже один вид других мужчин приводил меня в ужас. Нет, дело не в Вилли и не в том, что мы не подходим друг к другу, дело во мне, в моем уродстве, в моей патологии. К этим годам я уже начиталась газет и журналов, в которых описывается подобное. Удивляют меня позиции слепцов, не видящих корней этого, в общем-то, естественного явления. Явление это – из глуби природы. Осознаю я теперь... природа не доделала меня как женщину и во мне зародило мужчину, но мужчины во мне, несмотря на то, что я сумела стать матерью и родить Тима, больше, чем женщины. Гренадерский рост, низкий голос и все мое нутро, с характером, склонностями – от мужчины. Даже юбка раздражает меня, так и тянет залезть в брюки. И кажется – на руку – брюки для женщин входят в моду.

И уже в свои двадцать один – двадцать два года я знала, что от Вилли уйду. И, чем он будет ко мне несправедливее, тем быстрее. Мне хотелось злить его. С ужасом убеждалась я, что у меня мерзейший характер. Для него – черное, для меня – белое, и наоборот. Мне обязательно надо возразить ему. Особенно мне нравилось проделывать эти фортеля поближе к вечеру. Лишь бы найти предлог. И тогда Вилли не полезет с ласками. Он обижается совсем как ребенок. Как ребенок, дует губы. Но тогда мне не было жалко его, я хотела свободы от него и хотела, чтобы он был виноват в нашей ссоре. Вилли же по натуре очень мирный человек и готов во всем уступать. Это затмение нашло на него с Брэдом, а может быть, и ревность слепая. Несмотря на добродушие и незлобивость, конечно же, он наконец начал срываться и со мной. «Что ты ко мне цепляешься?» – вспыхивал он. А я хваталась за слово «цепляешься». «Как ты со мной разговариваешь? Это я-то цепляюсь?» – взрывалась я.

Сложность моей задачи (желание разорвать наш брак) заключалась в том, что я сильно любила Вилли. Его забота о нас с Тимом вышибала у меня из рук мое мерзкое оружие войны. Чтобы я могла учиться в колледже, Вилли приглашал на часы моих занятий соседку, платил ей, а вечера­ми брал половину домашней работы на себя. Он заглядывал мне в глаза и предугадывал мои желания – покупал кофту или юбку, на которые я загляделась, вез нас с Тимом на воскресенье в парк или к озеру. Он возился, играл с Тимом, чтобы я могла отдохнуть или позаниматься. Дразнить его, раздражать его, противоречить ему было предательством, подлостью. Но я не могла быть его женщиной (как и ничьей другой), а ему очень была нужна женщина, часто. Только при наличии женщины он мог быть спокойным и счастливым.

Два с половиной года после рождения Тима я терпела ночные муки.

Тим – плод меня – женщины, Тим появился и вырос во мне. Тим – часть меня. Тим похож на меня. Тим зовет меня «мама». Но Тиму нужен отец. У него есть отец. Хороший отец. Поэтому я и терплю ночи с Вилли.

Будь я постарше, может быть, я и нашла бы выход: поговорила бы с Вилли, рассказала бы ему о моей трагедии и – предложила бы завести кого-нибудь на стороне. Ради Тима, наверное, так и надо было сделать. Но я не могла заговорить с Вилли. Мне было стыдно. Невозможно было сказать ему: «знаешь, а ведь я не женщина. И я люблю Кони. Люблю больше себя. Ну, может быть, так, как Тима». Язык не повернется сказать такое. И я все дальше увязала во лжи.

Внешне благополучная семья – гуляем «рядком», Тим бежит между нами, быстро-быстро переступает своими толстыми ножками или Тим едет на велосипеде впереди нас, а мы – об руку. И – никто не видит, что я не я, что во мне хозяйничает мужчина и я хочу – своей собственной судьбы, независимой от мужчины ни в одном центе, и я хочу – женщину!

Никто не видел моей битвы с самой собой и – ложью, не дававшей мне спать. Моя любовь к Вилли как к брату и самому близкому другу на свете, моя благодарность за то, что он подарил мне Тима и скрыл меня от Братства и Линды своей фамилией, моя благодарность ему за доброту и учебу вошли в конфликт с моей правдой, которую я не могла ему открыть. А в результате получалось мучение, терзавшее меня бессонницей, злостью, которой во мне раньше не было.

О, как я была ненавистна сама себе – за хитрости и ложь! Как пыталась обуздать себя и – прожить жизнь только женщиной! Но я не хочу прожить свою жизнь как женщина. Какая-то сила, независимая от меня, она вне меня, гонит меня от Вилли, не слушая моего жалкого лепета – что буду жалеть, сильно жалеть.

Кроме того, уйти от него – значит полностью разрушить его жизнь, лишить уюта, который я создала ему как женщина, лишиться Тима и – меня. К нашим стычкам перед сном Вилли относился мудро – он списывал их на мою усталость.

И куда я могу убежать? – уговариваю я себя. – Одно дело – только я – девчонкой, почти без вещей, другое – с Тимом на руках и с его приданым.

Но, вопреки своей жалости к Вилли, – начинаю действовать. «Мое бегство нужно хорошо подготовить, – четко понимаю я. – Прежде чем куда-то нестись, нужно найти место на земле, обеспеченное жильем и куском хлеба, а значит, нужно заработать деньги на эти жилье и кусок хлеба». И я бросаю колледж. Брэд тоже сразу стал зарабатывать. Теперь у меня есть шесть часов в день для работы. Кто мне может предоставить неполный рабочий день?

Процесс, происходивший во мне, был сложным и долгим, это на бумаге получается «раз-раз» и пирог, то есть вывод. Процесс этот начался в момент встречи с Кони и закончился в миг, когда я приняла решение бежать от Вилли. Мучения и сомнения с приходом решения кончились. И теперь я стремилась не обидеть Вилли, не причинить ему боли. Я стала предупредительной и заботливой – сама мысль о потере Вилли приводила меня в ужас. Близость теперь я воспринимала как явление временное и объясняла себе, что другие терпели гораздо больше меня и приняли страшные муки – погибали на кресте, под пытками, от голода, в фашистских лагерях. Погибали. А мои пытки скоро кончатся. Скоро!

Работу я нашла. Неожиданно замечательную работу, словно рука Бога вела меня к спасению, ибо работа в какой-то степени подготовила мое будущее. Моей работой стала богатая старушка-врач. Несмотря на свои восемьдесят один, она еще принимала больных. Ухо, горло, нос лечила она, и к ней шли старые и молодые, к ней тащили детей. Принимала она с девяти до двенадцати, всего три часа. И ей нужна была помощь – в приеме и по дому. Я объяснила ей, что сильно нуждаюсь в деньгах и что у меня свободное время только до трех. В три я всегда должна быть дома – отпустить соседку и начать делать свои домашние дела.

Старушка была благообразная, среднего роста, быстрая, легкая, подвижная. Пышные седые волосы ореолом окружали ее худое темноглазое лицо. Лишенная родительского благословения, заботы, неожиданно я опустилась в родительские руки. Именно «опустилась», ибо общение с Мэри что теплая ванна после холодного и безнадежного пребывания на юру, во власти ветра и бури. Пока Мэри принимала больных, я покупала продукты, готовила обед, стирала (то есть укладывала в стиральную машину ее белье или салфетки с полотенцами и фартуками), убиралась. Только не пылесосила, чтобы не создавать шума.

Ровно в двенадцать начинался наш разговор, продолжающийся точно до двух тридцати. В два тридцать я шла домой.

Мэри и сама могла бы положить свое белье сначала в стиральную, а потом в сушильную машину, и продукты могла бы заказать по телефону, полуфабрикаты, которые и готовить не нужно, сунь на десять минут в духовку, и все. А пропылесосить дом легким и подвижным пылесосом для нее развлечение. Человек Мэри понадобился для разговора. Мэри так же, как и я, ждала нашего разговора.

Разговор складывался из рассказа о ее жизни, заключающейся в борьбе за эмансипацию, за право сначала учиться, потом – работать наравне с мужчинами, о гибели жениха в войну, о невозможности полюбить кого-то другого, о жажде ребенка, об одиночестве. Разговор складывался из моего рассказа о моей жизни – о Братстве, о Линде, о смерти родителей, об одиночестве, о бунте, о бегстве. Разговор складывался из обсуждения вопросов, одинаково волнующих ее и меня, одним из которых был вопрос женский.

Однажды Мэри, глядя своими старыми, чуть, почти совсем незаметно слезящимися глазами на меня, спросила:

– Почему ты бросила колледж? Почему собираешься уйти от мужа?

Я, видимо, сильно покраснела.

– Ты можешь не говорить. Но у тебя есть шанс. Кто знает, а вдруг я помогу тебе? – сказала Мэри.

Да, я хочу наконец выбросить из себя свою тайну, но язык прилип к гортани.

– Я – врач, Флоранс, я изучала не только болезни уха-горла-носа. И – психиатрию. И – патологию. Может быть, тебе Вилли неприятен как мужчина?

– Откуда вы знаете? – воскликнула я, ошеломленная ее прозорливо­стью. Или моя тайна написана на моей роже?

Мягкая мудрая улыбка Мэри была ответом мне.

– Я – врач, Флоранс. Я лечу людей. И я могу помочь тебе.

О Кони, о своих душных ночах, чуть не приводящих к смерти каждый раз, о страшном открытии – осознании, что я – мужчина, о передаче по телевизору, в которой рассказывалось об одном из восточных богов, одновременно женщине и мужчине, о многолетней лжи, о муке и решении бежать... – я рассказала обо всем, не утаив ни одной детали.

Мэри долго молчала. А потом сказала:

– Сколько же ты пережила! И как хорошо, что мы встретились!

Дом Мэри находился на тихой улице для богатых, на ней не было магазинов, почт и аптек. Эта улица, очень зеленая и красивая, вливалась в другой поселок, где были свои магазины, аптеки и почты, то есть она оказывалась как бы на рубеже двух поселков.

Географическая особенность улицы и легла в основу предложения Мэри.

– Ты права, – сказала Мэри, – уйти от Вилли тебе надо обязательно. Но удирать в неизвестность с ребенком на руках не обязательно. Ты можешь пожить вместе с Тимом у меня, пока не встанешь на ноги. А для того, чтобы ты встала на ноги, тебе нужно закончить колледж. Профессия всегда нужна, она даст тебе положение в обществе и пенсию. Ты будешь продолжать как бы работать у меня. За жилье и еду я брать ничего не буду с тебя, считай, мы с тобой родственники. А как только кончишь колледж, решишь, как жить дальше.

– Я не смогу учиться, Тима не с кем оставлять.

– Почему не сможешь? Есть частные детские сады, и мы поместим его туда.

– Но эти сады, наверняка, очень дорогие.

– Флоранс, у меня не было детей, я очень хочу хотя бы в старости испытать эту, не данную мне Богом радость, и в доброе дело вложить деньги. Бог не случайно ведь прислал тебя ко мне, правда? Как и Кони не случайно встретилась тебе, а у Брэда оказался брат-близнец, не женатый при том? Правда ведь, не случайно? – настойчиво спрашивала Мэри. – А второе... – она встала, подошла к секретеру, открыла его, вынула толстую папку и положила передо мной. – Вот в свободную минуту изучи эти материалы, – она раскрыла папку и стала по одному вынимать газетные, журнальные листки, уже пожелтевшие, брошюры, тоненькие книжки. – Это борьба женщин за эмансипацию, за право жить так, как подсказывает им их природа, их душа, их желания. Это – статьи о патологии, которая – и в тебе. А может, это и не патология, – возразила самой себе Мэри. – Может быть, как бывают подобные явления в животном мире, в растительном, и человек задуман, где-то, в несовершившейся для него ипостаси, и мужчиной и женщиной...

Она замолчала.

– И когда-нибудь сможет выбирать, кем прожить жизнь – мужчиной или женщиной?

– Да, – согласилась Мэри. – Может быть, – и засмеялась своим тихим легким смехом. – Пусть сегодня за нашим столом царит утопия. Но то, что и в природе бывают ошибки, это – очевидно.

– А как быть с Вилли? Разве не жестоко лишать его ребенка?

– Кто сказал, что ты лишишь его ребенка? Наоборот, крайне удобно все решится. Ты будешь приводить Тима к нему два-три раза в неделю, оставлять его там. А если Вилли – разумный человек, как я поняла из твоего рассказа, то он даже рад будет, что устраивается именно так. Поверь в судьбу, Флоранс, и успокойся. Ведь это ты сама из десятков объявлений с приглашением на работу, на стенде в магазине сразу выбрала мое, правда? А я – из четырех женщин, не думая, не гадая, выбрала тебя, правда? Решение пришло в первую минуту нашей встречи. Разве это не судьба? Доверься ей, ведь зачем-то наше знакомство, наши разговоры, наше чув­ство друг к другу были нужны, правда, Флоранс?

– Правда, – шепчу я, борясь с первыми и последними слезами в моей жизни, женской слабостью, отходящей в прошлое вместе с Вилли.

Не сразу я написала Вилли письмо. Через несколько дней после того, как ушла от него вместе с Тимом, оставив короткое письмо. На семи страницах я открыла ему наконец свою правду, во всех подробностях и во всей своей неприглядности, выворотила себя наизнанку. Описала самые мельчайшие детали, чтобы Вилли, как и я, ужаснулся моей лжи, моей му­ке, моей патологии. «Представь себе, что ты живешь с мужчиной», – убеждала я его в необходимости нашего разрыва. Призналась ему и в своих отвратительных хитростях, когда буквально «лезла» на ссору, лишь бы избежать близости. А когда, наконец высказала Вилли все, до донышка, написала ему о своей любви к нему. «Ты – брат мой единственный, и я так хочу услышать от тебя не звучавшее никогда в моей жизни «сестра». Ты друг мой единственный, и я хочу быть честной с тобой и говорить тебе только правду. Ты – кровь моя, ибо теперь, после рождения Тима, во мне много твоей крови. Мы с тобой родные навеки. Прости меня, если можешь. И прими мое единственное условие. Любя и уважая тебя как родного моего человека, я не хочу причинить тебе ни капли боли, это было бы несправедливо и жестоко. Я буду приводить к тебе Тима столько раз в неделю, сколько ты скажешь и даже, если хочешь, буду оставлять его на воскресенье. Если хочешь, буду убираться у тебя и помогать. Но ты никогда не должен искать меня и предпринимать хоть какие-то шаги к моему возвращению, никоим образом ты не должен вмешиваться в мою личную жизнь! В результате мы можем продолжать идти по жизни вместе, но как брат и сестра, как друзья, как ближайшие родственники. Любую твою женщину я восприму с радостью. Как видишь, я стараюсь ничего резко не изменить в твоей жизни. Захочешь, будем втроем гулять, как гуляли раньше. Почувствуешь ко мне отвращение, общайся с Тимом без меня. Я приду к тебе с Тимом в субботу после его дневного сна. Думаю, до субботы времени достаточно, чтобы ты принял решение о форме наших с тобой отношений. Благодарю тебя за все, что ты сделал для меня, за твою добро­ту, твое терпение, твою щедрость. И за Тима спасибо. Каждую минуту своей жизни я благодарю Бога за то, что он послал мне тебя и Тима».

Не я писала это письмо, Бог водил моей рукой.

Вообще Бог снова, прямо из детства, минуя период моего бунта и раздвоения, пришел в мою жизнь. Это он дарил мне мой путь – без лжи и притворства. И пусть пока мой путь начинается под родительским крылом Мэри, неважно, я ступила на него: залпом прочитала все материалы, так аккуратно собранные Мэри; увидела в них и осознала унизительность положения женщины, заключающуюся в том, что женщину не пускают в правительство и на какие-нибудь ответственные посты, что одинокая женщина получает за один и тот же труд много меньше мужчины, даже если лучше него выполняет работу, и – взбунтовалась, решила до конца своих дней бороться за права женщины. В материалах Мэри было еще очень важное для меня: я поняла, что не одинока в неприятии мужчин. Оказывается, это очень серьезная проблема в мире, и из древности к нам все идут по своему крестному пути женщины, не способные и не желающие быть женщинами. Как я и ощущала на себе, – это чисто биологическое состояние, оно заложено в самой моей природе, и нет тут моей вины (не от разврата это). Так почему же и нас, и мужчин-гомосексуалистов считают в обществе развратными, делают нас изгоями? Почему зажимают нас в правах? Вот мой путь – бороться не только за права женщин вообще, но и за право решать личную жизнь так, как каждому это нужно. Нет ничего стыдного в том, что я люблю Кони, – поняла я. Это мое право. А право Кони – следовать своей природе – любить Брэда.

Так я рассуждала сама с собой и буквально ощущала поддержку женщин Древнего Рима и всех, прошедших и живущих сейчас: женщины улыбались мне и протягивали руки, и мы все были вместе.

Мой путь сразу определил мою поступь по жизни: я перестала стесняться своего роста и своей мужской силы, влезла в брюки и стала видеть то, чего раньше ни за что не увидела бы: робкий взгляд некрасивой худышки в колледже. Почему она буквально «прижимается» ко мне взглядом? – пыталась я понять. Она молчаливо присутствовала при любом моем разговоре, обязательно оказывалась там, куда я шла, в библиотеке, в кафе или в парке, сидела со мной в аудитории. Она нуждается в моем покровительстве как слабое существо или я нужна ей как женщина женщине? – думала я. Я не понимала этого, но как-то, когда мы ели в кафе за соседними столиками, я предложила: «Пойдем, погуляем?» Как же она просияла!

Звали ее Жанет. Семья ее оказалась здесь в самом начале войны. Они – эмигранты из Франции. Язык сохранили и – свою обособленность. Несмотря на то, что она, будучи ребенком, не имела никаких проблем с языком, освоив его очень быстро, свою обособленность от людей ощущала всегда. Родители ее – люди холодные, были заняты работой даже дома, и она всегда была одна. А когда подросла, обнаружила, что – некрасива и ей заказана личная жизнь.

Я, растроганная исповедью и гордая тем, что впервые в жизни кто-то во мне увидел защиту от одиночества, обняла ее, а другой рукой взяла ее цыплячью худенькую руку. Как же она прижалась ко мне, буквально втиснулась в меня, в мое мощное сильное тело и – закрыла глаза.

Жанет стала моей первой женщиной. Поначалу мы с ней обе учились доставлять друг другу удовольствия. Мы одинаково ничего не знали поначалу, но интуиция, переданная нам нашими древними предшественницами, вела нас к успеху – мы научились растворяться одна в другой, релаксировать. И обе – успокоились. Жанет стала крепко спать, порозовела и похорошела. Я перестала чувствовать себя преступницей и – неудовлетворенной, никогда больше во мне не возникало отвращения, кислой рвотой подкатывающего к глотке.

Встречались мы с Жанет у нее, в уютной квартирке недалеко от колледжа. Это было нам обеим очень удобно, так как мне не нужно было тратить время на дорогу и я совсем ненамного позже приходила домой.

С появлением Тима в ее доме Мэри совершенно преобразилась. Она сама шла за ним в детский сад, находящийся от нас в двадцати минутах. Иногда ехала за ним на машине. Дотронуться до него, ощутить его руки у себя на шее для Мэри стало необходимостью, никогда ей не наскучивающей. «Как гулял?», «Во что играл?», «Что пел?», «Что рисовал?» – вопросы сыпались градом, едва она брала Тима за руку. И Тим начинал тарахтеть. Он не говорил, он – комом – стремительно вываливал впечатления дня и от оборванных концов фраз, от сталкивающихся слов получалось тарахтенье, ему нравилось повторять день в рассказе. А Мэри становилась чутким ухом, ловящим каждый звук любимого голоса.

Мэри очень много читала ему. Она закупила всю детскую классику. Сначала разглядывали картинки и по ним старались понять, о чем будет сказка или история, а когда начинали читать, или тот или другой время от времени восклицал: «Я говорил!», «Я говорила!»

Тим едва был знаком со своей настоящей бабушкой – матерью Брэда и Вилли, она приходила лишь по праздникам. И была бабушка праздничная – сидела, нарядная, за столом, говорила нарядные фразы и производила нарядные движения. К Тиму она никак не относилась и своего времени, своей заботы на него не тратила. Теперь у него появилась настоящая бабушка, которая мыла и вытирала попку, строила вместе с ним из конструктора машины, смотрела с ним вместе слайды, читала ему книжки. Она жила для него все время, остающееся от приема больных. И Тим лю­бил крикнуть во весь голос «Ба!», «Баба!» Он рос быстро и весело – поднимался на упругих ножках вверх, все длиннее делались эти тугие ножки.

Когда мы с ним впервые после разлуки пришли к Вилли в обещанный час и день, Вилли дома не было. Он вернулся через несколько минут. Оказалось, он бегал в булочную за пирожными, да провыбирал дольше, чем предполагал. Он подхватил Тима на руки и сжал так, что Тим заплакал от боли. Но тут же забыл про боль и повис на отце, ухватившись за шею и болтая ногами.

Я стояла бесплатным приложением возле них. Казалось, Вилли специально не обращает на меня внимания. И я тихо пошла к двери, решив вернуться за Тимом, когда нужно будет укладывать его спать.

– Стой! – раздался незнакомо жесткий голос Вилли. Он поставил Тима на пол, дал ему в руки мяч, сказав: «Сейчас будем играть» и четко, спокойно продиктовал мне программу наших «взаимоотношений поневоле».

– Ты ни в чем не виновата. Но и я ни в чем не виноват. Встречаться с тобой не могу. Хочу быть только с сыном. Меня устраивают сутки в неделю, с шести вечера в субботу до шести вечера воскресенья. Искать тебя не буду, возвращать силком – не буду. Праздники разделим пополам, половину Тим будет с тобой, половину – со мной. Все.

Да, это было все. Вилли рвал со мной отношения, как рвет настоящий мужчина, ни о какой дружбе, ни о каких товарищеских или родственных отношениях даже не заикнувшись. Братом мне он быть не хочет. Ну что же, это – его право, и я тихо вышла из дома. Остановилась у калитки. И вновь слушала его голос, вновь и вновь повторяла его слова. Но, повторив помногу раз его слова, я неожиданно оборвала женские «сопли», которые развозила по тарелке: а как поступила я? Я ведь тоже резко, без сантиментов, без разговоров и обсуждений, оборвала прошлую жизнь.

В ту минуту, как я двинулась от калитки прочь, я услышала истошный крик, и из дома Брэда буквально вылетела Кони. Боже, в каком она была виде! Полураздетая, с красными, налитыми кровью глазами. Кони со всего маха захлопнула дверь и буквально скатилась с крыльца. Она еще не видела меня в начинающихся ранних сумерках осени, она стремительно кинулась к калитке. Лампочка фонаря освещала ее прихрамывающий шаг. Она рванула на себя калитку и – отшатнулась от меня, но тут же узнала. «Флоранс!» – воскликнула сорванным голосом и буквально рухнула в мои объятия.

Я надела на нее мою куртку и, крепко обняв, повела прочь от дома ее поруганной любви. Мне не нужно было рассказов Кони, я прекрасно знала ее печальную историю. Брэд с первого дня брака хотел ребенка, а когда понял, что ребенка не будет, стал пить, а напившись, – избивать Кони, ее обвиняя в этом. Кони терпела, потому что любила, потому что помнила, как Брэд спас ее от одиночества, как ласкал ее, как любил.

Странное ощущение испытывала я. Так любя Кони в течение долгих лет, так мучительно желая обнять ее, целовать ее, ласкать сейчас я не испытывала к ней ничего, кроме жалости. Кони – мой ребенок, моя младшая сестренка, искалеченная птица, которую я должна вылечить.

Мэри не удивилась нашему появлению. Видимо, не случайно дала она мне материалы о женском движении, видимо, всю жизнь она жаждала участия в решении проблем своего времени, и сейчас, обмывая раны на лице Кони и на ноге, по которой Брэд ударил ножом, она приговаривала:

– Я давно знаю, доченьки, что нам пора всем вместе... соединиться... поставить их на место. Я давно, доченьки, хочу поставить заслон их преступлениям. Сильные, вот, понимаешь, как они распоряжаются своей силой.

– Он все равно найдет меня. Я уже убегала. Он пришел в колледж. Увел меня домой и снова избил. Он найдет меня и убьет.

– Нет, – сказала я. – Нет, Кони! Видишь, Мэри, твой дом стал Убежищем для Кони. – Не знаю, почему, я употребила это слово и увидела свое будущее. – Вот чему я посвящу свою жизнь, – сказала я. – Я заработаю, я куплю дом, чтобы прятать несчастных женщин. Я буду спасать женщин от их мужей. Мы, Кони, будет заботиться о тебе. Я переведу тебя в другой колледж, мы поменяем тебе фамилию. Мы с Мэри спасем тебя, вот увидишь! Не бойся больше ничего. Мы с тобой. Не бойся, Кони, Брэд не найдет тебя. Я буду защищать тебя.

У меня кружилась голова, плясали огни будущего перед глазами, огни будущего моего дома для всех обиженных мужчиной женщин.

– Может быть, Кони ты захочешь помочь мне? Давай много работать и – вместе заработаем на дом...

– Чем вам не нравится мой дом? – спросила Мэри. – Семь комнат, два туалета, живите.

– Нет, Мэри, – как мать – дочери, принялась я растолковывать. – Твой дом не большой. Разве одна Кони такая? Очень много несчастных женщин, я должна спасать всех, кому нужна помощь. Со временем мне понадобится много домов. Я подниму женщин на помощь друг другу. Нас будет много. Вот увидите.

Кони сидела, пригнувшись к коленям. Ее когда-то блестящие, отливающие золотом волосы, сейчас свисали тусклыми сухими прядями и довершали вид женского несчастья. Я стала гладить эти волосы. Всей душой жаждала я вернуть им прежний блеск и прежнюю красоту и не могла отделаться от грусти, что нет во мне больше желания к Кони, что исчезло куда-то мое необыкновенное чувство к ней, осветившее все мои годы новой жизни, оставив мне лишь боль и жалость. Но неожиданно я ощутила, что гибель того чувства к Кони, которое проявило мою тайну и стало концом второй моей жизни, открыло мою жизнь третью, главную, единственную, и трансформировало то чувство к Кони в новое, не менее сильное чувство сестры. Я – сестра всем обиженным женщинам, я – их спаситель. И я гладила и гладила волосы Кони и все повторяла про себя слово «сестра». Мой путь по жизни был определен.