ВЛАДИМИР ТОРЧИЛИН
Прозаик. По профессии – биолог доктор наук, профессор. Род. в Москве в 1946 г. Окончил химический факультет МГУ. На Западе с 1990 г. Живет в Бостоне, США. Работал в North Eastern University, ныне профессор в Гарварде. Печатался в журналах «Волга», «Аврора», «Континент», «Север», и др. Кн.: «Странные рассказы», 1995, «Повезло», 1998, «Время между», 2000 и др. Напечатал около 400 статей в газете «Новое русское слово».
ТЕНЬ ХОННЕКЕРА
(Из цикла "Правдивые рассказы и повести из недавнего прошлого")
Может, и не вспомнилась бы мне никогда эта история, оставшись похороненной невесть в каких закоулках памяти вместе с остальным случайно виденным и слышанным бесполезным хламом – чего только не в пример более важного за эти годы произошло, если бы одно время вдруг ни стали так много говорить и писать о бывшем восточногерманском лидере, оказавшемся, как и положено всем начальственным отставникам нашего бывшего лагеря, прохиндеем из прохиндеев. А чего, казалось бы, общего между ним и мной? Что, так сказать, мне Гекуба, и что я ей? Но вот надо же как странно прокладывает судьба пути наших перемещений во времени и в пространстве, и в результате привела меня она к одной давней уже ночке, которую провел яв тяжелом алкогольном сне, и тень Хоннекера носилась надо мною...
Но хватит туманных рассуждений. Переходим к суровой прозе будней. Лет этак с пятнадцать тому назад ехали мы с моим другом – и каждый еще и со своей собственной семьей – на двух машинах от Москвы к рижскому взморью, где намеревались провести гарантированный нам правом на отдых и отпуск. Никакого определенного места для жилья это "право на отдых" нам, однако, не гарантировало, поэтому мы нашли каких-то знакомых наших знакомых, списались, с кем надо, и получили за пару недель до отъезда письменное уведомление от наших потенциальных хозяев, что положеные нам две комнаты по соседству (в каждой по три раскладушки), цена терпимая, до моря пять шагов, до леса – три, а до изумительной какой-то столовой с продуктовым магазином по соседству – чуть дальше, примерно шагов восемь, удобства на улице, но зато раз в неделю баня у соседей. Чего еще желать по тем незатейливым временам? Мы были молоды (относительно), и три раскладушки на троих (или шесть на шестерых) представлялись нам делом вполне приемлемым. К тому же оба мы пребывали тогда на волне воодушевления нашими служебными успехами – я только что защитил докторскую и получил нечастое по моим годам профессорство, а друг мой после нескольких лет не слишком заметной работы в небольшом московском театре с исключительным успехом снялся в получившем немалую популярность фильме, и хотя сильных доходов или, там, путевок в казенные санатории в те безрекламные годы это ему не принесло, но зато его стали узнавать на улицах и даже порой кидаться за автографами – так что жизнь казалась прекрасной даже на раскладушках.
Будь мы вдвоем, то домчали бы до места за один день – что нам какие-то тысяча с хвостиком километров даже по битому российскому асфальту – и на следующее утро уже бродили бы по балтийскому мелководью, поглядывая, нет ли чего интересного на пляже, но тогда и не пересеклись бы наши пути с хоннекеровскими... А так, сами понимаете, дети – "Мама отшпили", "Мама зашпили", "Пить", "Кушать", "Тошнит", и все такое прочее. Кто с детьми ездил – знает. Так что ближе к вечеру – часа в четыре – сделали привал и обсудили дальнейшие планы. Было очевидно, что до места нам даже заполночь не добраться, а там ведь еще и на месте искать надо. Так что встал вопрос о ночевке. Населенные пункты в ближайшей округе ничего хорошего не сулили – найди-ка номер в каком-нибудь полуразвалившемся в пять комнат районном доме колхозника – но километров за сто обозначен был на карте город, о котором мы что-то такое слышали, скорее всего, из временно исчезавшей с российских телеэкранов программы "Время": чего-то там такое возводили промышленно значимое, но одновременно и с прелестным жильем для приезжающей на стройку и для дальнейшего проживания молодежи, создавая, значит, такой себе город из светлого завтра. Это показалось привлекательным, тем более, что городов совершенно новых, чтобы, значит, на пустом месте, нам обоим видеть еще не приходилось, да и вообще было интересно полюбопытствовать насчет завтра. К тому же была и определенная надежда, что в этом "завтра" о приезжих и проезжающих будут заботиться побольше, чем в бездушном сегодня, и какая-нибудь гостиница размером покрупнее, чем традиционный для провинции "Дом колхозника", в таком городе может и оказаться.
Сто километров пролетели одним духом, временно не обращая внимания ни на какие детские капризы, и около шести уже въезжали во внезапно открывшийся посреди леса город, к которому нас вывело коротенькое ответвление от основного шоссе. Положа руку на сердце, все это выглядело действительно неплохо: хотя город еще явно строился, но уже стояло несколько готовых микрорайончиков по шесть-семь многоэтажек из серого кирпича, свежепосаженные вокруг каждого дома и вдоль аккуратных дорожек деревья, похоже, все еще решали, стоит ли им приниматься, но уже давали некоторую зелень и даже тень, в многочисленных песочницах с маленькими бревенчатыми теремками посередке возились бессчетные и вполне довольные жизнью малыши, у входа в небольшой сквер к небу вздымалось нечто скульптурное и весьма современное, на первых этажах домов было много магазинных вывесок, народ вокруг бродил молодой и веселый, так что в общем и целом завтрашний день именно в таком исполнении нам вполне приглянулся. Да в придачу, в конце каждой из новых и пока еще весьма коротких улиц стояла стена великолепного хвойного леса.
– Вот видишь, – рассудительно заметила жена – летели бы, как обычно, так ничего этого и не увидели бы!
Крыть было нечем.
Первый же спрошенный абориген доброжелательно указал нам дорогу к гостинице, и действительно, через пять минут мы уже затормаживали у чистенькой продолговатой пятиэтажки с каким-то романтическим названием на фасаде, под которым мелкими золотыми буквами было написано: "Гостиница". Окончательное потрясение мы испытали, увидев перед гостиницей большую и аккуратно огороженную стоянку для автомобилей, над въездом на которую было профессионально выведено "Только для постояльцев гостиницы" и на которой сиротливо стояли газик и "Москвич". Хотя малочисленность авто на стоянке и наводила на мысль о достаточном количестве свободных мест внутри пятиэтажки, эта мысль пожила с нами недолго – только во время дороги от машины до столика администратора в гостиничном холле. Одиноко сидевшая за стойкой в большом и украшенном синими гобеленами и коричневыми чеканками (и, главное, совершенно пустом и, я бы даже сказал, безжизненном) помещении, женщина с провинциальной вежливостью, но совершенно определенно сказала, что свободных номеров нет и не предвидится. Мы попытались было, немного поканючить, указывая на копошившихся в ногах детей, притихших жен, загнанные уже на гостиничную стоянку автомобили, и даже намекая на непонятное отсутствие всякого движения в вестибюле, но безрезультатно. Про детей было сказано, что они чудные крошки, у самой таких трое, но дети теперь у всех, и ничего в этом необычного нет, жены вообще в расчет не брались, автомобили придется куда-нибудь перекатить, благо вокруг места для стоянки хватает, а хулиганов в городе мало, так что, может, никто ничего из машин и не сопрет, пустота холла свидетельствует только о том, что погода хорошая, и люди еще прогуливаются после трудового дня и перед честно заработанным ужином, но вот мест, все-таки, нет.
Пришлось начать то, чего ни я, ни мой друг не любили. Нет-нет, не всовывание червонца (тогдашнего) в паспорте – ничего противозаконного. Просто я, раз уж оказался первым в очереди из нас двоих, всунулся в стеклянное дупло вежливой администраторши и, протянув ей визитную карточку со всеми обозначенными на ней свежеприобретенными титулами, задушевно промолвил что-то насчет того, что уж если всей стране плевать на науку и ученых, то уж у них-то в городе высокотехнологичного завтрашнего дня оставить ночевать на улице заслуженного профессора с женой и дитем, неясно даже когда и прижитым за тяжестью работы, просто негоже. Ну, в общем, более или менее понятно. Дама с некоторым недоверием осмотрела мою дорожную ковбоечку, но поскольку фамилия в паспорте полностью соответствовала данным на визитке, а предположить, что визитка заказана специально для обдуривания администраторш, было и впрямь трудновато, то она после секундного колебания произнесла сакраментальное: "Ну, хорошо, я постараюсь что-нибудь придумать, а вы пока посидите или погуляйте полчасика".
Затем, чтобы получить некоторую моральную компенсацию за предполагаемые усилия по поиску номера для меня, она с некоторой долей ядовитости поинтересовалась: "А что, ваш друг тоже профессор?" Тут настал его черед. Не отвечая на мелкие уколы, он тряхнул головой, чтобы на лоб ему упал сделавший его стопроцентно узнаваемым чуб, и спросил, показывая пальцем на как специально повешенный на стене вестибюля плакат с рекламой своего фильма и собственным портретом на нем: "Ну, а ему вы бы номерок отыскали?" Администраторша посмотрела на него, на плакат, снова на него, на его паспорт и отчетливо сказала: "Ой!". Оправилась она быстро и тут же спросила: "А можно я девочкам повзоню и вы нам автографы на плакатах поставите, а то их у нас несколько штук еще в подсобке лежит? Пожалуйста! А то к нам вообще живые актеры еще никогда не заезжали, а такие знаменитые, тем более!" Последовало немедленное согласие, и другу, на которого теперь уже глядели с нескрываемым обожанием, было предложено присоединиться ко мне в получасовом ожидании. После этого администраторша тут же вцепилась в телефон и начала обзванивать своих девочек. Чтобы не смущать ее, мы вышли побродить перед входом.
Надо ли говорить, что когда мы вернулись с недолгой прогулки вокруг гостиницы, то все было в порядке. Сначала несколько счастливиц получили желанный автограф и милую улыбку. Потом началась раздача слонов. Начали с меня. Протянув мне ключ с тяжелым металлическим брелком, администраторша сказала:
– Мы вам бронированный люкс оставили. Надеюсь, останетесь довольны.
Ключ я, естественно, взял, услышал, как она многозначительно сказала моему другу: "А этот номер для вас", не придал ее тону ровно никакого значения и, прихватив жену с дочерью и спортивную сумку с самым необходимым для ночевки, двинулся к лифту, бросив на ходу, что позвоню, как только чуть распакуемся и сполоснемся с дороги, и тогда сойдемся для легкого дорожного ужина с парой лафитничков.
Люкс оказался действительно люксом, со столовой и спальней, аккуратными креслами, которые моя жена тут же идентифицировала как немецкие, и на удивление чистой ванной. В общем, обстановка для ужина и последующего отдыха самая что ни на есть располагающая. Пройдя через душ и сменив дорожную одежду на нечто менее пропыленное, мы решили, что полностью готовы, и я, набрав запомнившийся мне номер моего дружка, важно сказал на его появившийся в трубке голос:
– Спускайтесь, сэр. Я думаю, что условия, предоставленные мне за мои научные заслуги этим милым городком, вполне подходят для нашего маленького суарэ.
– Нет уж, это ты поднимайся. Гуляем у нас.
– Псих, – сказал я жене – он что, не понял, что у нас люкс? – и повторил это же в трубку.
– Эго ты псих! – рявкнул друг – старший говорит (он и правда был на пару месяцев постарше), значит вперед и не пререкаться.
– Хрен с тобой, иду, – только и оставалось ответить мне и добавить в сторону жены – придется сидеть на кроватях и есть-пить на тумбочках.
Поднявшись со своего второго этажа на его пятый, мы быстро нашли в коридоре заветный номер (я почти бессознательно отметил, что соседние двери расположены как-то слишком далеко от него), постучали и, ввалившись втроем через обычную гостиничную дверь остолбенели! Популярный чуб, вовремя подвернувшаяся киноафиша, и любовь народа к зрелищам сотворили нечто – в недрах провинциальной пятиэтажки таилось чудо! Мы стояли в большом, с бронзовыми зеркалами и кожаными креслами холле, из которого широкая стеклянная дверь вела в огромную комнату, заставленную какой-то невероятной изысканности мебелью из несомненного красного дерева. В горке пузырились блеском хрустальные бокалы и бокальчики, гигантский стол полыхал белым огнем накрахмаленной скатерти, на скатерти стояли аккуратные стопки перламутровых расписных тарелок типа "мечта хозяйки", массивные стулья радовали глаз и полностью изгоняли даже мысль о том, что люди вроде нас могут принимать пищу, сидя на кроватях. Ковер под ногами был так ярок, что почти жег ноги. Хрустальная люстра сползала с потолка, как осьминог. Двери из этой комнаты вели куда-то еще, а там...
– Вы бы посмотрели, – восторженно пропел голос дочери моего друга – какой у нас туалет!
Мы завороженно пошли смотреть, почти даже и не заметив по дороге роскошную спальню с кроватью под неким подобием балдахина, бесчисленными трюмо и зеркалами, коврами и пуфиками, шкафами с невероятной резьбой и черт те чем еще. Туалет стоил всего! Грешным делом, я подумал, что пока мы ехали наши восемь часов до этого города, в мире произошли некие принципиально важные изменения, и явью стали мечты отца и основоположника о сортирах из золота. Этот сортир именно так и выглядел. Я не говорю о бесконечных размерах ванны, о мраморной раковине с желтой начищенной сантехникой (золото, ей Богу, золото!), нет, сознание меркло при виде гигантского биде со всякими золочеными причиндалами и не менее шикарного унитаза, разукрашенного золотом и обложенного ковриками со всех сторон...
– Ну, что, профессор вонючий, – гордо промолвил мой друг, – кто в этой стране главнее?
– Коммунизм! – выдохнул я. – В этом отдельно взятом сортире построен коммунизм!
Мы ошарашенно двинулись раскладывать на столе нашу жалкую, по сравнению с окружавшим нас великолепием снедь. Любопытство съедало нас и, сказав женам: "Вы тут пока нарезайте и вообще, а мы на минутку. Да, и водку в морозилку не забудьте!" – мы ринулись к администраторше. Увидев наши лица, она только хихикнула и без долгих разговоров разъяснила, что пару лет назад какой-то огромный цех на давшем городу жизнь заводе сдавали немецкие (из тогдашней ГДР) монтажники. В честь этого события готовились большие торжества с приездом всяких министров и иных шишек, которых должны были селить на даче обкома. Ожидали даже приезда самого Хоннекера, для которого буквально за неделю и был сооружен этот царский номер, потребовавший авральной перестройки доброй половины этажа. За мебель отвечал потребсоюз, за ковры и посуду кто-то еще, и никто в грязь лицом не ударил. Номер был принят очень ответственными лицами но высшему разряду. Но вот беда – приехать-то Хоннекер и не приехал! Так что номер пришлось законсервировать – кого в такие хоромы селить-то? Хотя убирают его регулярно. Может, за два года всего две недели в нем кто и жил, а теперь вот вдохновленное популярностью моего друга городское начальство разрешило открыть помер для него. И всех делов.
Мы пошли назад. Стол был готов. О чем мы говорили в тот вечер, нормальному человеку догадаться нетрудно. Единственно, что от общей тоски надрались мы тогда так беспощадно, как долго не надирались ни до, ни после этого. Как дотащила меня жена до нашей комнаты, я и не помню. Помню только, что под утро этой пьяной ночи долго маячил у меня перед глазами тонкогубый очкастый Хоннекер и все обещал приехать и проверить, не напортили ли мы чего в его законсервированных апартаментах.
Поутру мы собрались без задержки, хотя головы наши трещали, и тронулись в путь так быстро, как только смогли. Ведя машину со всей возможной осторожностью, чтобы не расплескать мозги по лобовому стеклу, я предавался печальным размышлениям на тему о том, какие еще тайны хранят провинциальные пятиэтажные гостиницы в чистеньких городах будущего, и кого еще в этом самом светлом будущем будут дожидаться заставленные красного дерева мебелью и снабженные коммунистическими биде и унитазами секретные номера.
И самое интересное – а кто в них будет селиться теперь?
1994 г.