КИРА САПГИР

 

Прозаик, поэт, журналист, переводчик, литературный и художественный критик. Род. в Москве. С 1978 г. живет в Париже. Окончила Московский институт иностранных языков (французский факультет). Член Союза писателей России. Опубликовала детские книги и сценарии. Сотрудничала с изданиями: "Русская мысль", "Континент", "Грани", "Новое русское слово", "Панорама", Французское Международное радио, ВВС и др. Работает во Французской Национальной Библиотеке. Проза и поэзия публикуется в России и Зарубежье. В Москве вышел роман "Ткань лжи".

 

КУРИЦА ИЗ ЧЕРНОЛЕСЬЯ

 

Чернолесье начиналось сразу же за домом. Оттуда, в сугробах, белых, нетронутых и недоступных, как пик Аннапурны, было прорублено синее ущелье дороги. Дорога была усеяна лепешками навоза – сперва теплого и дымящегося, который затем на морозе застывал и превращался в камень. По дороге татары везли хворост в Бyгульму.

Как-то к тете Дуне, у которой мы с мамой жили в эвакуации, ворвался в слезах татарин Керим. Он ругнул матом лошадь – та, по его словам, обиделась и встала. Керим молил тетю Дуню уговорить лошадь не обижаться. Тетя Дуня пошептала что-то лошади на ухо – и та пошла.

В Бугульме, где мы жили в эвакуации, дети из Москвы и Ленинграда гнили заживо от летучки. Говорили, летучка у нас от здешней воды. Эта болезнь разносилась чрезвычайно быстро – сперва возникал незаметный прыщик – затем прыщик очень быстро превращался в огромную язву, – за ней появлялась еще язва, и еще, и еще. Поликлиника была переполнена, а у врачей ничего против этой болезни, кроме зеленки, не было...

"Отчего девочка так страшно кричит каждую ночь?" – спросила хозяйка у мамы. "А это я с нее чулки снимаю", – ответила мама. Мои чулки, присыхавшие за день к ногам, приходилось отдирать вместе с болячками.

"Вот что, – сказала тетя Дуня, – я ее вылечу. Только два условия. Она должна крепко-накрепко в это поверить. А второе – никто не должен знать об этом..."

Когда человеку три года, он открыт всему. В тот же вечер, к полуночи, тетя Дуня усадила меня на сундук под образа. Зажгла лучину, наставила ее на меня. Набрала в рот воды – и сбрызнула меня с уголька. Можете не ве­рить – но я помню все. Помню ее глаза, за тлеющей лучиной – они были долгими, темными и огромными. Я теперь понимаю, что тете Дуне, кото­рая казалась мне глубокой старухой, было не больше сорока и что была она молодой и красивой.

В ночь после первого сеанса на мне впервые не появилось ни одной новой болячки. Во вторую – все подсохло, а на третий день "курса лечения", проснувшись, я с каким-то зудом торжества почувствовала: на мне ничего нет – я чистая, а все болячки отсохли и валяются на простыне! Выдержать второе условие и никому не говорить было труднее. Мама, конечно, не выдержала – рассказала все подруге. Подруга валялась у тети Дуни в ногах, чтобы та вылечила и ее детей – но хозяйка отказалась наотрез. Она утверждала, что за ней охотятся соседи, хотят прошить ее осиновым колом.

Я боялась выходить за ворота. Сразу же налетали местные мальчишки. "Москвичка, в попке спичка!" – кричали они и кидались тугими снежками, да еще с запрятанной внутрь сосулькой, превращавшей снежок в опас­ное орудие.

Однако и в нашем дворе одной гулять было нельзя. Домашняя скотина у тети Дуни была как дикая и слушалось одну лишь хозяйку. Гуси щипались до крови. У буренки был норов, годный для корриды, она могла поддеть на рога, ее держали взаперти в хлеву. Маленькая кудрявая козочка – и та сжирала белье, вывешенное во двор сушиться.

Приходилось рисковать, выходить гулять на улицу.

"Как только ее замечают? – вздыхала мама, – ведь она и ростом-то с курицу..."

В тот день я вышла со двора, надеясь, что на улице никого нет – но мальчишки были тут как тут. "Москвичка, москвичка", – затянули они хо­ром. Укрыться было негде! Я же ростом с курицу... Я заметалась... Куда деваться!? И вдруг что-то во мне, за меня, решило – пусть придет спасенье! На пределе отчаянья и ужаса я вызвала на подмогу ... курицу из Чернолесья – мгновенно представила ее себе, оформила с ног до головы, овеще­ствила! Вот она – белая, плотная, из снега – закрой меня, курица, не показывай никому, пусть убегают, пусть убегут, уйдут навсегда! И то, что случилось затем, меня даже не удивило: мальчишки опустили руки со снежками, оглянулись и помчались куда-то, начисто забыв про меня!

Мои родители, московские интеллигенты, конечно же, никакими суевериями не страдали. Не было в нашем роду в обозримом прошлом абсо­лютно никого, кто походил бы на ту особую породу, что так старательно выжигала в Средние века инквизиция в Европе.

Но похоже, что тетя Дуня тогда вдунула – вдохнула в меня свое Чернолесье – частицу своих колдовских способностей. Я уверена, что в тот вечер все и началось во мне. Чем, как не колдовским актом, было это вызывание высшей силы, давшей ощущение неуязвимости, невидимости? А вот теперь я знаю другое колдовство. Оно – перевод реального мира в плоскость вымысла. Это колдовство – сочинительство.

 

ЧТО У НАС СЕГОДНЯ НА ТЕЛЕЭКРАНАХ

 

В будничном настроении как-то под Новый год я плелась к себе домой по Латинскому кварталу, где в то время жила. Я шла по древним улочкам, сбегающим к Сене, волоча в сумке повседневности, в пестрой толпе людей, пришедших сюда искать счастья. Подстерегая счастье, прохожие порой резко оборачивались: счастье – оно как вор. может подкрасться сзади. На всех углах играли музыканты всех цветов, пели песни на всех языках. Все веселились.

Я остановилась посреди улицы. И неожиданно для самой себя, в тоске обратилась неизвестно к кому:

– Если дьявол существует, я хочу немедленно получить подтверждение этому! – Затем отчего-то добавила: и по телевизору.

– Ребячество! – говорила я себе, поднимаясь по лестнице, изогнутой, как скрипичный ключ. Но раз уж сам назначил правила игры – изволь выполнять. И я заставила себя включить телевизор. Экран нехотя засветился. В загоревшемся квадрате экрана была старуха с пергаментным свитком в руках. Она махала им над горящей свечой, укрепленной... на человеческом черепе. И я услышала: "Аве, сатан, аве, сатан, аве, сатан!.."

Но вот на экране сменилось лицо. Темноглазый священник словно всматривался в глубину моей комнаты. Священник был экзорсистом – так со времен средневековья называют специалистов по изгнанию дьявола.

– Дьявол существует, – произнес темноглазый священник. – И его главная уловка – то, что в него не верят. – Я знаю дьявола в лицо, – продолжал он. – А сегодня и вы можете увидеть лицо дьявола и услышать его голос. Мы покажем вам уникальную документальную киноленту. Вы увидите, как изгоняют дьявола.

...И на экране проступил монастырский подвал. В подвал ввели человека, на первый взгляд, самого обычного. Часто такими бывают мелкие лавочники. Его уложили на дубовый стол, прикрутив руки и ноги к ножкам сыромятными ремнями. Священник начал молиться, проводя над телом лежащего массивным крестом. Привязанный начал корчиться. Сонм монахинь затянул псалом. Руки и ноги лежащего конвульсивно дергались, растягивая ремни, словно то были резиновые подтяжки!

Камера приблизилось вплотную к его лицу. Оно полностью изменилось. О нет, не думайте, что на месте "лавочника" возник Мефистофель с улыбкой Вольтера, либо простоватый гоголевский черт. На экране был тот, ко­го Владимир Соловьев назвал Грядущий Хам. Черты лица остались теми же – но его обыденность утысячерилась! Словно собралась воедино вся пошлость мира, все будни, вся суета сует. Человек издал звериный рык, исторгнутый из адских недр!

Я погасила экран. Но продолжала вглядываться в серо-желтый ослепший квадрат. У телеэкрана пропорции золотого сечения. Эти пропорции, подаренные миру Леонардо да Винчи, три к четырем – разверстка куба – крест. И они точно такие же, как у иконы.

Что есть икона? Икона – окно. Эти два слова даже похожи по звучанию. "Окно есть окно, и икона – доска, краска, олифа, – пишет отец Павел Флоренский. – А за окном созерцается видение Пречистой. Иконописец показал ее, но не создал; он отверз завесу, и Та, Кто за завесой, предстоит объективной реальностью". По мысли Флоренского, икона идет на человека ликом. И это изображение, неподсудное законам линейной перспективы, построено по законам перспективы обратной.

Тот же принцип обратной перспективы – на телеэкране. Но икона в своей уникальности говорит о горнем мире. Она – факт божественной действительности, свидетельство о вечном бытии.

А телеэкран – иной способ показа реальности. Не зря именно оттуда пришла мне неблагая весть. Телевизор несет весть о быте. Там – горение страстей, суета мира, показанные сквозь мутную среду массовой культуры. Телеэкран – икона без Бога. Подобно иконе, он также вмещает крест. Только на иконе крест расположен по торжествующей вертикали. А на экране лежит на боку. Это поверженный крест – прообраз суеты сует. А телевизор, объект, обожествленный обывателем, – вещь среди других вещей.

 

"У НЕЙ ТАКАЯ КАМЕННАЯ ГРУДЬ..."

 

В холодную пору пустеют пляжи французских курортов. В Довилле и Каннах исчезают пляжные наяды, снимавшие летом, как заповедовал Буонаротти, все лишнее с себя, порой оставаясь в чем мать родила – а не каждая рождается в рубашке! Сейчас наяды одеты в пальто и шубы. И зеваке, тоскующему по летней простоте нравов, остается лишь поднять голову, внимательно вглядываясь в фасады и фронтоны парижских зданий...

...Они – повсюду! На министерствах и в городских парках: у ног "великих" и на могилах поэтов – в бронзе и камне обнаженные дамы былых времен!

Что и говорить, забавное то было время – "бэль эпок"! В те годы, когда наши прабабки были закованы в корсеты, а зонтики носили чаще летом, чем зимой, пряча лицо от загара – над их головами нимфы, сильфиды, богини и музы были открыты всем взглядам, всем ветрам!

Их фривольность ваятели облекали в алиби аллегорий. Наделяли "ню" официальными полномочиями: одна представляла, скажем, "Природу, открывающуюся Науке"; другая – "Африканские колонии, покорные Метрополии".

Тот, кому по нраву такая забава, может часами бродить по Парижу, открывая для себя разные курьезные вещи. Фасады Большого и Малого дворцов, созданных ко Всемирной выставке 1900 года – вкупе с мостом Александра III, прямо-таки изнемогают под тяжестью свисающих гроздьями полновесных форм! Улыбка "Откровения художника" над входом в Большой дворец откровенна – дальше некуда! В Парке Монсо, где Милый друг – Жорж Дюруа – ожидал мадам Ванель – не протолкнуться сквозь толпу полуодетых простоволосых муз! На улице Консерватории у памятника Шопену нимфетки порхают на крыльях "Ноктюрна" ... смею­щиеся дородные дамы зазывают к себе с карнизов театра Ренессанс. И на Лионском вокзале они – чувственные, с львиной гривой волос, окутывающих бедра – на самом деле, гении железных дорог, символ новых промышленных форм!

Казалось, пигмалионы Прекрасной эпохи лепили своим творениям имена от фонаря. Доказательство? Взгляните-ка на сатиру и нимфу работы скульптора Дени Пьера – на цоколе тяжеловесного Монумента в честь исследований в долине реки Меконг, воздвигнутого на площади Пор-Руаяль! А наяды на борту бассейна Кур-ля-Пен – странным играм предаются они!

...На улице то дождь, то снег, а каменным дамам былых времен хоть бы что – все так же голы, все так же веселы. Отчего же не шокировали эти каменные бесстыдницы поборников нравственности той эпохи. А оттого пуритане спали спокойно, что знали: в каменной груди – каменное сердце. И его, увы, ничем не растопить!