МИХАИЛ САДОВСКИЙ
Поэт, прозаик, детский писатель. Кандидат технических наук. Род. в 1937 г. в Москве. Автор мюзиклов, пьес, опер. Издал несколько десятков детских книг. Сб. стихов: "Завтрашнее солнце", 1992; "Бобе Лее", 1993;"Доверие", 1998, «Унисоны», 2001, роман “Под часами”, 2003, рассказы “Stepping into the blue” (на анг.), 2004. книга для детей “Дорожная азбука”. С 2000 г. С 2000 г. живет в Нью-Йорке, США.
ДЕМЬЯНОВА СКРИПКА
Звук никогда не умолкает. По законам физики – да. По каналам памяти – нет. «Вначале было слово». Это когда оно вышло из звука, когда ещё писать не умели, обозначать его. Потом кликнули: «Слово и Дело»! И гремело по Руси. Такими делами слова оборачивались – до сих пор нашу душу терзают. А потом пришло: «Нам не дано предугадать, как наше слово отзовётся…» Нет. Звук никогда не умолкает.
Казалось ему, что всё тянется и тянется нота – хоть задохнись – ни цезуры, ни паузы, и смычок стал продолжением руки… Она всё падает и падает вниз, а смычок никак не кончается, и тянется, тянется нота… бесконечно… однообразно, тягостно – нерв из тебя вытягивает, и озноб по спине… ну, хватит! Хватит! А смычок всё тянется, и нет конца ноте!.. – глаза сами собой открылись, и он прислушался – всё тихо. Откуда же? Нота? Он пошевелил пальцами – рука лежала на одеяле и привычно повиновалась. Откуда? Он наморщил лоб. Посмотрел в серое окно и словно увидел там этих клезмер, что стояли под дождём в чёрных лапсердаках под огромным чёрным зонтом. Старший затянул ноту, а мальчишка за его спиной подхватил на маленькой скрипочке, и тогда старший взмахнул смычком и перехватил эту ноту у мальчишки, взял её на свою струну – и так, меняясь, они долго-долго терзали местечко одной тоскливой нотой, что никто не остался равнодушным – проще сказать, вытерпеть невозможно – душу перепиливает! А он тогда выскочил к ним под дождь и стоял, не в силах оторваться от этой всепоглощающей ноты, и ничего на свете ему не хотелось больше, чем участвовать в её бесконечном звучании. Он тоже хотел перехватывать её смычком и заглядывать в глаза старшему, чтоб не пропустить момента и не уронить её... чтобы не было звуковой пустоты…
Как помнится, как помнится!.. Вчерашнее – чёрта с два, а это… Боже! Полвека с лишком! ...и с тех пор так и тянется эта нота…
Ха! Да он же тогда из дома утёк! Евреи эти подались в другое местечко хоронить кого-то, а он – то тогда за ними и рванул. Не сказал никому. Скибку хлеба резанул тесаком и рванул – ни отцу, ни матери… его ж потом по всей округе искали, пока не подсказал случайно кто-то, что видел белобрысого с клезмер в соседнем местечке Коленичи… очень он тогда хотел научиться на скрипке – никогда и ничего больше в жизни не желал так. Никогда. Надо же!
Он усмехнулся сам превратностям прихотливого мира, поднял руку, поиграл пальцами перед глазами и снова закрыл их.
Как-то ему бабка его, ещё когда совсем мальцом был, наставление дала на его вопрос: «А как человек умирает?» Она и вразуми его: «Миленький, когда пора придет, сам уразумеешь! Оно внутри гэкнеть, и ты лягешь токо токо, и тябе лёгко штанеть, и ничого ты больше желать не будешь… а значит, жизнь уже тябе в тягошть… и всё…»
И он, когда припирало к стене, вспоминал слова её, чтоб проверить, желает чего или нет, и всякий раз ему чего-нибудь да хотелось очень, а больше того: всегда утром у окна в белоснежной сорочке вскинуть смычок и слушать, слушать, как внутри ноты бьются, бьются голоса-подголоски и тянутся, и свиваются тонкой, бесконечной, блестящей косицей… эта нота, как пронзила его мальчишку, – так и осталась в нём на всю жизнь сладкой занозой…
И как же его фамилия была? От… Ор…Отр… Отрошко! Отрошко же, верно!
– Товарищ полковник! Товарищ полковник! Демьян Иваныч! Товарищ полковник!
– Да, не тарахти ты! Життя от тебя нету!
– Товарищ полковник, такое дело – срочное, я тут две скрыпки до Вас прихватил, мабуть прыгодятся, с трофейных… што немцам запрещэно, так я прихватил, а то, если Вы откажетесь, дак товарыщ генерал претэндовал сильно, но я був первий…
– Какие скрипки, Сашка, какие на хрен скрипки… – он оторвал голову от бумаг. – Скрипки!? А ну, покаж!
– Во! – И лейтенант выдвинул из-за спины сразу два скрипичных футляра, которые держал одновременно за ручки растопыренными пальцами одной руки.
– Ложи! – Скомандовал полковник. Он открыл по очереди оба футляра и, когда увидел их содержимое, почувствовал, как внутри стало горячо и просторно – всё отступило в стороны, назад, вниз, вверх, освобождая место для ноты, чтобы ей было, где звучать… он онемел и несколько секунд стоял, остолбенев. – Ты… ты где это…
– Ни-ни, – понял грозящую бурю Отрошко, – Ни боже мой! Штоб я чужой хвост узяв! Это у них тут склады, щё они грабыли, так сказалы, что фрицам ни, а ми можем на память… я же понимаю политическую обстановку, товарищ полковник, Демьян Иванович, ну, шо Вы! Я же себе ничого не узяв. Мне некому. Вы ж знаете. Всех же... Ну… Товарищ полковник. Одну – мне. Другую – Вам. Подумаешь, две балалайки! Я ж честь по чести – в книге ихней записав.
Он опять открыл глаза. Чертовщина какая-то. Будто вчера всё было. Городишко этот почти не пострадавший – фронт слишком быстро двигался… снабжение отставало… кормить-поить надо, вот они и шукали по местным станциям по пакгаузам… а там такое открылось! Вот уж, где солдат озверел! Хуже чем в бою, когда увидел, что они волокли к себе в дом, да не только с России, а со всех своих окрестностей. Со всей Европы. Ах, ты... твою мать, подлюки! Мородёры ...евы! Ну!.. А что, ну? Жечь да бить? Опять не резон – всё своё то! Обратно тащить? Команды не было! А немцы своим же запретили напрочь хоть тряпицу взять…
Кто там разберёт, кто на этом нагрел руки! А ему вот адъютант приволок две скрипки… самому и вправду они ни к чему, а про полковника знали, что он иногда баловался музыкой… при себе возил простенькую такую скрипочку, отечественной работы, довоенную, широкой кистью из большой банки лаченную, со стёртой до зеркально блеска шейкой грифа… не то, чтобы он публично играл или выступал, упаси Бог, а так… иногда и с тоски-печали, и с радости… в Новый год… или, когда в тыл отводили… на недельку… после баньки да стопки…
В жизни ему повезло – жена и дети уцелели. Вернулся он раненый, да не покалеченный. На новом месте обживаться стал, когда семью из эвакуации выцарапал. Скарба никакого. Денег тоже – да всё же полковник! Сначала по военным городкам да казённым койкам, а там две девчонки в техникум в город, потом дальше учиться и замуж повыходили, а он подался к земле поближе. Купил домик в посёлке и сам его до ума довёл. Пенсии хватало, а когда скучать начинал – то в школе военную подготовку вёл, то в ДОСААФе работкой награждали – жил не тужил. Внукам летом рассказывал, как крючок снаряжать на плотву, а как на окуня… и скрипки…
Никто в доме не интересовался ими, никто учиться не стал, как он ни настаивал – ни дети, ни потом внуки, – никто никогда в руки не взял, а считали всё его чудачеством, да снисходительно посмеивались… особенно с годами, когда стареть он стал, сдавать… присаживаться чаще и вдруг о войне вспоминать, чего никогда с ним не было… ничего про войну – ни слова, будто пропасть в четыре года перешагнул и не оглянулся ни разу…
Сам же он с первого раза, как провёл смычком по струнам, понял, что везение ему не по штату вышло, что такие скрипки не каждому, кто в концерте играет, к щеке прижимать приходится… одна явно постарше была и такая голосистая, что сама тебя вела – только волю дай. Да и вторая, чуть покрупнее и позакрытее, у неё не сразу душу разглядишь, но тоже глубины и силы невиданной. И как только смекнул он это, стал припрятывать их и бояться – не то, что ограбят, а придут откуда надо и спросят, мол, так и так, дескать, в своё время, в сорок пятом, в городке немецком получили вы в подарок две скрипочки, так извольте предъявить и отчитаться! А это ему была страшная рана… он, когда брал в руки трофей свой, всё замирало в нём, и опять возвращался он в своё блаженное неведение о мире, когда самое великое счастье было тянуть вечную ноту, как это делали бродячие еврейские музыканты. И он замедлял любую мелодию и слушал, слушал бархатное вибратто, бесконечно глубокое и всепроникающее, и знал, что эта скрипка – часть его самого… что с того, что играет он с пятого на десятое и ноты читает, пальцем по ним водя, как улитка ползёт… может, Бог дал ему какие-то великие способности, да карта в жизни не выпала, а поди учился бы… как знать… но уж поздно менять судьбу… поздно в любую сторону… не видал бы он этой старой скрипки и прожил бы век, не ведая такого счастья, а теперь изведав его, не в силах был с ней расстаться, как с любимой женщиной. Как с мечтой своей вечной, как с душой… враньё это всё, что продать душу можно – не верил он… заберут душу, и тело рухнет – в это он верил…
Когда схоронил он жену, и дети разъехались – не согласился дом продать и в город податься – долго сидел и думал, положив на стол оба футляра, не раскрывая их. На кладбище ходил, советовался с супругой. Не один раз ходил.
И по вечерам играл часами, не зажигая света, разговаривал сам с собой только не словами. Тут и плакать не совестно, и вспоминать вдвоём легче… а звук, звук… не было такого во всём свете, считал он… никогда не слыхал. Ни на пластинке, ни по телевизору… только у себя дома… может, потому что он был продолжением той, в детстве услышанной романтической ноты, может, потому что поверил в него, а может, и в самом деле так было – кто ж рассудить может!?
Незадолго до того времени, о котором идёт речь, к нему пришли. Двое. Не стали тревожить старика – ему уж за восемьдесят перевалило, – не стали вызывать никуда в присутствие. Он сперва не пустил, сквозь щель на цепочке взял документы, проверил – знал порядок… начали они издалека пока на цель вышли:
– В сорок пятом году, Демьян Иванович, вам две скрипки были переданы, припоминаете? Вот расписка Вашего адъютанта, Отрошко Александра Ивановича. Он, как Вы, очевидно, знаете, умер…
– Ох, – охнул старик
– Вам плохо, сейчас, сейчас… – засуетился старший.
– Чего хорошего? – перебил его полковник, – было – передал мне тогда Сашка две скрипки…
– Одна из них была работы неизвестного мастера восемнадцатого века, а вторая, – он замедлил свою речь, – вторая скрипка коллекционная знаменитого итальянского мастера Страдивари… Демьян Иванович… – все молчали.
Старик смотрел на пришедших и не собирался вступать в беседу…
– Мы ищем её уже давно, и вот, наконец, обнаружили, что она должна находиться у Вас… что скажете по этому поводу?
Старик ещё помолчал, сидя неподвижно, потом встал и твёрдо направился к шифоньеру, открыл дверцу и из-под висящих костюмов и оставшихся жениных платьев вынул футляр скрипки и положил его на стол.
– Вот.
– Это одна скрипка, – ввязался тот, что помоложе, а их две было…
– Вторую продал. – Возразил полковник. – Давно уж…
– Вы не могли её продать, Демьян Иванович, – возразил старший, она коллекционная…
– Что так? – Снова перебил старик. – Когда деньги нужны из беды вылезать, что хошь заложишь…
– Мы не про то, – возразил младший…
– Подождите, – остановил его старший, – а кому, где, как продали?
– Обыкновенно. На базаре. Мне то две ни к чему – я ведь так, с тоски. Любитель… зачем мне две… мне уже теперь и одной много… так то…
Тогда младший быстро открыл футляр и тут же на месте стал пристально вглядываться в самое-самое нутро скрипки, подставляя розетку под абажур, и скоро отрицательно покачал головой…
Разговор этот, как и следовало ожидать, не дал никакого результата. Приходили потом к полковнику с обыском, детей трясли в городе и опрашивали соседей, но никто положительно не мог сказать о нём ничего плохого, а уж, тем более, не знали о скрипке… слухи ползли по посёлку… дети, основательно посовещавшись, постановили забрать старика… да опоздали.
Умер он без подготовки. Бог его знает, всё ли так вышло, как бабка ему говорила. Только утром он не проснулся после ночи и всё. Дом весь перевернули, даже камин разломали, что он лет десять назад соорудил, когда кости сильно ломить стало – думали он из ума выжил и там замуровал скрипку… но не нашли ничего… и дети решительно ничем не помогли делу, как их ни стращали… да что толку…
И вот, что удивительно. Пока после смерти отца дом не продали, нет-нет вечерами оттуда слышалась одна протяжная вибрирующая нота, так что порой стёкла оконные, попадая в резонанс, отзванивали, и по делу или нет – стрижи усаживались сразу в ряд на проволоке, что провисала от столба на улице к дому.
Были разные версии… даже такая, что скрипка и старик слились душами в одно целое, и теперь эта душа прилетает на старое место и грустит… но это всё обывательские толки…
А нашёлся, конечно, сразу один образованный доброхот и сообщил куда надо. Приезжали опять двое, но другие, на модной новой машине – из какого ведомства, или по частной линии не известно, они вскрыли опечатанный дом, снова облазили всё – но уж по брёвнышку разбирать не стали – скрипки-то в нём, всем известно, не было. Значит, осталась одна нота. Вполне возможно, та, что в детстве соблазнила полковника, ибо каждый человек оставляет на земле след, а звук, как известно, никогда не умолкает. Это просто наше несовершенное ухо перестаёт его слышать в доступном ему пространстве, и когда, и где он возникнет снова, записанный во всемирной памяти – никому не известно.
А скрипку всё ищут. Она, и правда, была коллекционная, Страдивари. Затрудняюсь сказать, какого периода…
26 Июня 2001 г.