ЛЕВ РУБИНШТЕЙН

 

Прозаик, историк, переводчик, детский писатель. Родился в Минске, Белоруссия. Жил и работал в Москве. Окончил Московский университет (исторический факультет). В эмиграции с 1981 года. Жил в Нью-Йорке, США. Автор книг "Тропа самураев", "Дорога победы", "Честный Эйб" и др. Всего издано более 20 книг. Член Союза писателей России. Один из старейших писателей в эмиграции – Льву Рубинштейну в девяностые годы прошлого века было более 90 лет. Точной даты рождения и смерти у составителей антологии не имеется.

 

ПРОЩАНИЕ С ЕВРОПОЙ

 

Привет тебе, старуха Европа – седая, румяная Европа, с пятью дорогами, с громыхающими по мостам каретами, со звуком молота из сельской кузницы и рожком почтальона за рощей – с острыми шпилями церквей на дымных небесах и тялыми башнями на холмах – страна, где много сот лет мои предки мечтали и надеялись на завтрашний день и на новый исход.

Плоские места, блеск воды, коромысла подъемных мостов, ветряные мельницы, красные дома со ступенчатыми фасадами _– привет вам, почтеннейшие Нидерланды, богатые, сытые, свободные, опрятные, с белыми крылатыми чепчиками и белыми парусами!

Привет вам, мейнгеры, мефроу и месье! Раскройте ваши широкие окна и поглядите на бледное лицо в обрамлении черных локонов на набережной канала, в городе Гааге. Это лицо кажется неподвижным. Широкополая шляпа возвышается над его черными бровями высоко и симметрично, как фронтон голландского дома. Каждый день, в один и тот же час, эта голова появляется в одном и том же окне и безучастно рассматривает канал, деревья, баржи и двух собак, запряженных в тележку молочника.

В Гааге много лиц разных цветов – апельсиново-смуглых, сырно-белых, красновато-коричневых, глянцевито-черных. Корабли Нидерландов без устали режут воду трех океанов. Шкиперы Нидерландов не пресыщаются ромом, опиумом и темнокожими красавицами. Они деятельно считают деньги, осматривают товар и делают записи в толстых, крепко переплетенных в кожу фолиантах.

Фолианты! Их много в этой комнате. Их красиво изготовляют в этой стране, на них истрачено немало денег – сочинения Аристотеля, Эвклида, Декарта, Маймонида – одни на высокой латыни, другие на священном языке евреев, именуемом «лашан-кадеш».

Священный язык! Грозный и светлый, на котором сказано: «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте»... И увидел Бог всё, что он создал, и вот, хорошо весьма...

Святой язык звучал в детстве этого человека в городе Амстрадаме, на набережной Гоутграхт, в португальской синагоге. Бедные, благочестивые мальчики в чёрных кафтанах изучали его по целым дням, водя пальцами по жёлтым страницам с чёрными буквами – в середине крупный текст, на полях мелкие комментарии.

На этих страницах была изложена единая картина Вселенной. Было сказано невежественным кочевникам, что отныне они должны вести себя не как враги, а как друзья, что Бог видит все и за все воздаст; что не надо проливать кровь ипожирать сырое мясо; что не надо есть лягушек и насекомых; что не надо ни убивать, ни грабить, ни лгать, ни поклоняться чужим богам; что солнце обращается вокруг земли и на ночь уходит в свою сферу; что над этой сферой живут звезды, а под ней собраны тучи, молнии, туманы и дожди; что еще выше живут архангелы Гавриил и Михаил, а на самом последнем этаже обитает Тот, чье личное Имя только раз в год имеет право произносить, при звуках рогов, иерусалимский первосвященник. Но так как нет храма в Иерусалиме, то Имя не произносится.

– Мейнгер Бенедикт, вам не мешало бы поесть, – говорит художник Ван-дер-Спейн за спиной этого человека, – вы уже четвертый час сидите у окна.

– Город Гаага весьма хорош, – отвечает Спиноза, – им можно любоваться с утра до вечера. Я поел бы куриного супа с клецками.

Он живет разумной жизнью. Часами в его комнате жужжит станок. Он шлифует стекла и изготовляет линзы для телескопа.

Телескоп был не так давно изобретен его другом Гюйгенсом. Никаких третьих, пятых и седьмых небес в него не было видно. Подтверждалось то, что давно уже объявили Галилей и Коперник: не Солнце обращается вокруг Земли, а Земля обращается вокруг Солнца. Сие нисколько не мешает Богу насыщать Вселенную своим присутствием.

В этом и есть смысл творения. В этом и заключается то, что люди называют добром и злом.

Объяснить это трудно. Давным-давно в амстердамской ешиве косо посматривали на ученика Баруха Спинозу – лучшего ученика ешивы – за то, что он пытался объяснить Бога.

– Сие есть бесчестие, – говорил глава ешивы рав Ицхак Абоаб, – он отлично знает и Тору, и Пророков, и Талмуд, но вместо того, чтобы комментировать, он сочиняет! Разве Богу нужны сочинения Баруха Спинозы?

– Откуда вы знаете? – отвечал рав Саул Леви Мортейра, – может быть, это второй Маймонид?

Рав Ицхак посмотрел на своего коллегу исподлобья.

– Разве Богу нужен второй Маймонид? – спросил он.

Саул Леви Мортейра окончил Падуанский университет и шесть лет служил секретарем у главного медика королевы Марии Медичи, в Париже.

Ицхак Абоаб учился в ешиве и знал наизусть все комментарии Раши и Рамбам. Он обладал необыкновенной памятью и чувствовал себя как дома среди многочисленных комментариев и казусов самых знаменитых раввинов. Он считал, что евреям не надо изучать Вселенную. Смысла надо доискиваться в строчках святой Торы, ибо высшая мудрость была дана этому избранному народу с самого начала. Зачем искать сокровища во многих местах, когда они заключаются в фолиантах?

Тот, кто не изучает фолианты и не ходит в синагогу есть отступник.

Барух Спиноза не ходит в синагогу. Он учит язык латинских варваров у известного безбожника Ван-ден-Энде, который, раскачиваясь, декламирует звучные латинские стихи перед своими учениками, а также объясняет расположение внутренних органов в теле человека. Чему хорошему может научить Ван-ден-Энде?

Два ученика ешивы явились к Баруху Спинозе и задали ему несколько вопросов, которые Ицхак Абоаб написал для них тайно. Вопросы были о телесности Бога и о бессмертии души. Барух ответил, как всегда, обстоятельно и не спеша. Ученики их аккуратно записали и принесли ответы Абоабу.

– Это напоминает мне учение необрезанного Декарта, – заметил рав Ицхак, обращаясь к Саулу Леви Мортейре.

– Что из этого следует? – спросил рав Саул, хмуря брови.

– Этого нет в святой Торе! Барух Спиноза не еврей!

– По-моему, он самый настоящий еврей уже потому, что во всем сомневается.

– Рабби! Неужели вы не видите? Он заслуживает отлучения от синагоги!

– Ну, – сказал рав Саул, гладя бороду – нам не нужен второй Уриэль Акоста. Я поговорю с ним.

Рав Саул поговорил с Барухом Спинозой в тот же день. Спиноза отвечал на его вопросы так умно и невозмутимо, что старик залюбовался им.

– Из твоих ответов я не заключаю, что ты безбожник, – сказал он.

– Я верю в Бога, – отвечал Спиноза.

– Как ты доказываешь Его существование?

– Геометрическим способом.

Рав Саул испытующе посмотрел на ученика. Тот хранил невозмутимое молчание.

– Это новость. Сколько времени потребуется тебе, чтоб изложить твое доказательство?

– Немногим более двух минут.

– Гм... А сколько нужно времени, чтобы понять его?

– Не знаю, рабби. Может быть, несколько столетий.

– Хорошо, подождем, – сказал рав Саул.

Но рав Ицхак Абоаб так долго ждать не собирался. Он решил: общине секретно предложить Спинозе тысячу флоринов в год, чтобы он отказался от своей ереси и вернулся синагогу. Ответа ждали в течение 30 дней. Гонцами к философу были посланы те же ученики ешивы. Они вернулись растерянными.

– Рабби, он дал нам записку, – доложил один из них, – ничего не сказал. И запер дверь.

– Покажи записку, неуч!

В записке было изложено на испанском языке следующее:

"Многоуважаемые и досточтимые учители! Продавать свою совесть не только стыдно, но и нелепо: ибо проданная совесть не есть совесть. Продавать же пустое место недостойно честного человека. О чем с низким поклоном извещаю вас, покидая пределы сего города Амстердама. Барух Спиноза".

– Куда он уехал?

– Говорят, что в Оуверкерке, рабби, – отвечал один из гонцов.

– Мы его и там найдем.

Через месяц, возвращаясь в сумерках к уединенному дому возле шлюза, в окрестностях Оуверкерке, Спиноза встретился с двумя молодцами в длинных плащах и широкополых шляпах.

– Добрый вечер, господин медик, – сказал один из них, низко кланяясь, – мы нуждаемся в вашей помощи.

– Ты ошибаешься, дорогой друг, – отвечал Спиноза, – я не медик. Тебе, вероятно, нужен мой сосед, доктор Мейер?

– Нет, мне нужен ты, – резко произнес встречный и вынул из-под плаща нож.

В руках у Спинозы был каравай хлеба, и он вовремя отбил им удар. "Помогите!" – крикнул он, обратившись к дому. Спутник нападавшего ухватил философа сзади, за плащ. Раздался треск рвущейся ткани, был пущен в ход второй нож, но безрезультатно. В доме лязгнул засов. На крыльце показался сам доктор с фонарем в руках. Нападавшие обратились в бегство.

– Хлеб разрезан, сказал Спиноза, тяжело дыша и разглядывая каравай, – можно приступать к ужину.

– Это евреи? – спросил доктор.

– Не думаю. Еврей никогда не напьется так, что от него будет разить спиртным. Но кем подкуплены эти парни сказать невозможно, потому что деньги, к сожалению, не пахнут.

– Может быть, это деньги принца Оранского? – предположил Мейер.

Спиноза пожал плечами.

– Зачем им Спиноза? – спросил он.

Люди принца были благородные господа в широких шляпах с перьями. Они владели землями в Нидерландах. Они отлично владели и шпагами и немало повоевали с испанцами ради свободы своей страны. Но они не любили "ораторов из ратуши", мечтателей, поклонников возвышенных идей, проповедников, а также евреев и книжников.

– Может быть, это из-за наших занятий с Ван-ден-Энде? – спросил Мейер.

– Долго придется догадываться, доктор, – отвечал Спиноза ему, – у меня слишком много врагов, а я хотел бы поужинать. Пойдемте в дом.

– Вы возражаете, рав Саул?

– Я не вижу причин торопиться, рав Ицхак.

– Месяц прошел. Его нет!

– Подождем еще месяц, – сказал Саул Леви Мортейра, глядя в окно.

– Я понимаю, рабби, что вам некуда спешить. Но вчера пришел корабль из Лиссабона и привез новости: доктор да-Силва сожжен на костре вместе со своей семьей – женой и тремя мальчиками. Все отказались поцеловать крест, стоя на дымящихся бревнах.

Рав Саул молчал.

Когда сжигают еврея, это значит, что сжигают всех евреев! Каждый отвечает за всех. Мы не сжигаем на кострах, но в понедельник мы предадим отлучению Баруха Спинозу.

Рав Саул молчал.

В понедельник в помещении португальской синагоги, на Гоутрахт, Барух Спиноза был предан "херему".

Свечи горели на амвоне. Текст отлучения читал Абоаб.

"Проклят ты будешь в городе, и проклят ты будешь на поле"... "Проклят ты будешь при входе твоем и проклят при выходе твоем"... "И будешь ощупью ходить в полдень, как слепой ощупью ходит впотьмах, и не будешь иметь успеха в путях твоих"... "Проклят будет плод чрева твоего"...

На женской галерее послышалось всхлипывание. Абоаб простер обе руки, возвел глаза к небу и опрокинул свечи в сосуд с водой.

Раздалось шипение. С Барухом Спинозой было покончено. Отныне никто не должен был говорить с ним, останавливаться возле него, входить в его дом, доставлять ему пищу, одежду и топливо, лечить его, ссужать ему деньги, уступать ему дорогу, читать то, что он написал, обмениваться с ними знаками, пускать его через порог своего дома, возить его по суше и по воде. Любой предмет, попавший в руки Спинозы, считался оскверненным. Хоронить его следовало вне кладбища, ибо он умер в отказе от Бога.

Амстердамская толпа считала его евреем. Евреи считали его неевреем.

Он жил один. Его посещал только доктор Мейер – дородный голландец с красным лицом и тройным подбородком.

Доктор ничего не понимал в философии и постоянно ворчал на то, что в мастерской Спинозы никогда не открывались окна.

– Вы толкуете о природе, но не допускаете ее к себе, господин философ!

– Любезный доктор, – отвечал Спиноза, – природа для меня божественна, следовательно, она есть этическое понятие. Она не нуждается в том, чтоб ее делали слугой человека, как корабельный якорь.

– Тогда я, чёрт возьми, сам открою окно! И перестаньте курить!

Мейер распахивал окно, а Спиноза надевал на шею шарф.

– Вы никогда не выходите из мастерской! Наденьте плащ, мы сейчас отправимся в гости.

– Как в гости? Меня никто не принимает в этом городе.

Мы едем к Якобу Ван-Рейсдалю, живописцу. Это ваш родич, но он крестился.

Художник Ван-Рейсдаль показывал свои картины угрюмо и небрежно. Это были, главным образом, массивные ветряные мельницы и плоские, пасмурные пейзажи Голландии. Людей на картинах не было. Над всем этим висела дымка величественной печали.

– Вы продаете ваши картины? – спросил доктор. Художник пожал плечами.

– Когда находятся покупатели.

– А эту продадите?

Доктор указал на полотно, гдев густой, дикой траве лежали белые, заросшие, похожие на черепа, могильные камни.

– Это еврейское кладбище.

– Полный летальный исход, – сказал доктор, с сожалением разглядывая картину.

– Нет, есть проблеск надежды, – проговорил Спиноза и указал на радугу в левом углу полотна.

– Я оставлю ее себе, – сказал художник и задернул занавес перед картиной.

 

Преследование инакомыслящих усилилось во время войны с Францией. Французские барабаны стучали на Маасе, тяжелые пушки ползли по дамбам и мостам. Спиноза тайно ездил во французское расположение по поручению своего ученика, "великого пенсионария" Яна де-Витта, который надеялся договориться с французами от имени Республики.

Договориться ему не удалось. Французский командующий принц Конде не принял посла. Спиноза вернулся в Гаагу, и тут кольцо бойкота сомкнулось вокруг него. Был пущен слух, что и он, и де-Витт суть французские шпионы.

Летом 1672 года в окно мастерской Спинозы влетел увесистый камень. В окно были видны улепетывающие молодцы – не то матросы, не то бродяги. Крики "смерть шпионам!" слышались все утро.

В середине дня Ван-дер-Спейк вошел к своему жильцу и увидел, что тот лихорадочно скрипит пером и весь пол усеян мелко исписанными листками.

– Где вы были? – спросил Спиноза.

– Увы, господин Бенедикт! Страшное зрелище! Я был на площади Ратуши. Господин де-Витт... о, Боже мой...

– Что с ним?

Ван-дер-Спейк глубоко вздохнул и вытащил из-за пазухи какую-то грязную тряпку.

– Вот все, что от него осталось, господин Бенедикт. Когда я наклонился за его перчаткой, меня хотели ударить морским тесаком по голове. Но я убежал. Господь помог мне!

– Де-Витта убили?

– Растерзали! Вы знаете этих парней с верфи? Вся чернь бесновалась над ним. Потом они пошли разбивать кабаки.

Спиноза порывисто начал собирать бумаги.

– Я пойду к ним!

– Господь с вами, господин Бенедикт!

– Я вывешу эти листки на площади. Я здесь убедительно доказал, что в свободном государстве никто не имеет права посягать на мнения отдельных лиц. Это противоречит разумному порядку, установленному природой.

– Они вас убьют прежде, чем вы скажете хоть слово! Они пьяны!

– Я умру, как истинный республиканец!

– Ах, господин Бенедикт, что такое истинная республика? Я не позволю вам выйти из дому.

– Вы не имеете права.

– Меня не интересует право. Я просто запру дверь, а вылезть в окно у вас не хватит сил.

– Я буду протестовать!

– Протестуйте!

Спейк громыхнул ключами и вышел. Спиноза закрыл лицо руками и повалился на кровать.

 

Философ Готфрид Вильгельм Лейбниц прибыл в Гаагу со специальной целью: повидать философа Бенедикта Спинозу, человека скрытного, молчаливого, полного тайн и недосказанностей, особой страстью к математике.

В Гааге шумел проливной дождь. Лейбниц оставил свою карету в переулке близ Рыбного Рынка и пошел пешком вдоль канала. Он не хотел, чтоб об этом визите кто-либо знал. Но дома вдоль канала были настолько похожи друг на друга, что разобраться в них без посторонней помощи было невозможно.

Путешественник обратился к бородатому  булочнику, который закрывал свой товар рогожами.

Спиноза живет в следующем доме, мейнгер, – буркнул он, глядя на Лейбница исподлобья.

– Спасибо, мой друг. Дождь промочил ваши хлебцы?

– Не беда. Осмелюсь спросить, зачем вам Спиноза?

– Он нужен мне по делу, мой друг.

– Не ходите. Этот Спиноза не верит в Бога. Кроме того, он шпион. Кроме того, он еврей.

– Гм... Это сложный вопрос, мой друг.

– Сколько здесь торгую, мейнгер, ни разу не слышал, чтобы кому-нибудь понадобился Спиноза.

– Ну и что же, – отозвался Лейбниц, нервно постукивая тростью по булыжнику – зато он, без сомнения, человек весьма образованный...

– Все евреи образованные, – обиженно сказал булочник, – потому с ними надо всегда быть начеку. Того и гляди обгонят. Хотя и евреи бывают разные... Вон там, в красном доме, с крыльцом возле самого канала... Рад служить, мейнгер!

Войдя в дом, Лейбниц прежде всего озаботился тем, чтобы отряхнуть свою шляпу с пышным пером. Перед ним стоял небольшой, бледный, щуплый человек в шляпе, похожей на горшок, в черном узком кафтане с белым воротником.

– Мейстер Лейбниц? – произнес он, – я очень польщен честью видеть вас в этом доме. Прошу пожаловать наверх, в мастерскую.

Он говорил на латыни безукоризненно и без труда.

Большая часть комнаты была занята шлифовальным станком. Гость с трудом уселся на плетеную табуретку. Хозяин сел перед ним.

– Вы, вероятно, догадываетесь, коллега, зачем я явился, – начал Лейбниц, – я хотел увидеть вашу "Этику". Говорят, что ваша книга уже написана. Не можете ли вы познакомить меня с ней?

– Познакомить могу, – отвечал Спиноза, – но выдать ее на руки, увы, не могу. Эта книга не будет издана при моей жизни.

– Почему?

– Я не хочу, чтобы мой главный труд попал в руки моих врагов.

– Вы считаете меня врагом?

– О нет, почтеннейший. Но книга, вынесенная за дверь дома, может быть похищена.

– "Этика" – ваш главный труд?

– Да, коллега! Смысл моей философии в том, чтобы объяснить Вселенную не механически, а как божественную субстанцию. Но если вам угодно будет посмотреть на мои листы, то вот они.

Лейбниц стал перелистывать длинные полосы бумаги. На них скупым и мелким почерком были изображены математические принципы и доказательства.

Природа не добра и не зла. Она разумна. Любовь к существующему приводит философов к высшей любви – любви к Богу.

В конце каждого листа стояло слово "cаute",что значит "берегись".

– Вы не обещаете нам добра? – спросил Лейбниц.

– Я ничего не обещаю. Я только указываю. Тот, кто поймет, будет жить совершенной жизнью.

Лейбниц долго молчал, не выпуская рукопись из рук.

– Это не совсем то, что я ожидал увидеть, – сказал он, – здесь не указано, к чему должен стремиться человек. Это неподвижное созерцание.

– Я зову только к Богу.

Гость с поклоном вернул хозяину рукопись.

– Могу я задавать вопросы?

– Прошу вас, почтеннейший, приступайте, – кивнул головой Спиноза.

Вопросы и ответы заняли не менее двух часов. Под конец гость расправил локоны своего парика и вытер лоб платком.

– Мне остается поблагодарить вас, господин Спиноза, – сказал он по-немецки, – и спуститься к делам обычной жизни. Я имею поручение от его светлости курфюрста пфальцкого. Курфюрст предлагает вам занять кафедру философии в Гейдельберге. Спокойная, мудрая жизнь, две тысячи гульденов в год. Вы будете свободны в науке и...

– Это невозможно, – отвечал Спиноза, – мне здесь хорошо. Хорошо весьма.

Лейбниц обвел взором запыленную комнату со станком и покачал головой. – Ведь больше у вас ничего не будет!

– Больше ничего, господин Лейбниц.

Гость поправил шляпу и приподнялся.

– Время мне удалиться, – сказал он, – очень вас прошу никому не говорить о моем посещении. Дело в том, что и мне предлагают стать герцогским библиотекарем и, если герцогу станет известно...

– Вполне понимаю и одобряю. Этот дом не украшает репутацию гостя.

Лейбниц отбыл. В тот же день его карета покинула Гаагу. Дождь прекратился.

Больше у него ничего не будет.

Ему больше ничего не надо. Он скоро уйдет из этой комнаты и оставит шлифовальный станок, монотонное чередование дня и ночи, дожди, свадьбы, похороны, фолианты, сочинения, где найден правильный вечный баланс между добром и злом, между религией и философией.

Его отлучили от народа, который его породил. Этот народ некогда похоронил своего пророка на горе Ново. Пророкам человечества не надо входить в Землю Обетованную. Они могут любоваться ею лишь издали. А войдут в Землю воины.

Но он сделал свое дело для людей. Этика и геометрия не умирают.

Спиноза подошел к своему окну над каналом. Прекрасный город Гаага лежал перед ним, и деревья отражались в воде.

Привет тебе, седая, румяная Европа! Мы твои незаконные дети. Ты гнала нас, ты издевалась над нами, ты спускала на нас своих собак. Но ты наша мать.

Твои камни покоятся на наших костях. Тысячи лет мы приносили тебе подарки. Ты ни разу не поблагодарила нас. Теперь прощай и будь счастлива, старая Европа! Уходящие навсегда приветствуют тебя!