ЛАНА РАЙБЕРГ
Прозаик, художник, журналист, педагог. Родилась в Минске, Белоруссия. В эмиграции с 1992 г. Живет в Нью-Йорке, США. Окончила Витебский педагогический институт, художественно-графический факультет. Рассказы печатаются в зарубежных лит. изданиях. Графические работы выставлялись в картинных галереях. Кн. прозы «Картонная луна», 2002, «Олежкины истории», 2005.
ЛЁЛИК
Никто толком не знал, как его зовут. Он представлялся просто и элегантно – Лёлик, невозмутимостью манер отметая всякие досужие рассуждения о пристрастии к таким нежным звукам. Наверное, это – не то имя, не то кличка – производное от имени Леонид. При первом впечатлении имя и облик хозяина никак не складывались в единое целое – Лёлик обладал горилообразной внешностью и устрашающей силы громоподобным голосом. Помню, я даже испугалась, когда впервые его увидела. Человек-гора легко нёс слегка выступающий пивной животик, крепко впечатывая в землю мускулистые ноги в растоптанных кроссовках. Джинсовые шорты до колен, чёрная майка с изображением каких-то орущих физиономий, длинные волосы, стянутые в хвост аптекарской резинкой, и повязанный на голове красный платок с россыпью агрессивных надписей – «Fuck you!» Чистый пират. Пират протянул мне волосатую лапу и рявкнул: – Лёлик! Я даже присела слегка от испуга. Дело в том, что нам предстояло вместе работать. Лёлик в едином лице совмещал профессии повара, бартендера и менеджера в небольшом кафе в Ист-Вилладже, а я по знакомству (какое родное для нас понятие) прибыла исполнять обязанности официантки.
– Ну, всё, – с тоской подумала я. – Загрызёт. Свиреп, придирчив, сам вкалывает, как лошадь, и другим спуску не даст. И не дай Бог ещё ему понравиться! Я украдкой посмотрела в зеркальную стену, надеясь, что сегодня плохо выгляжу (ведь известно, что первое впечатление самое сильное) и что я вообще не в его вкусе. Но я напрасно волновалась – физиономист и психолог из меня никудышные. Первым делом грозный капитан полутёмного брига (интерьер кафе был выполнен в морском стиле) налил мне в мисочку восхитительного супа, шмякнул на тарелку ароматную котлету, не поленившись украсить её кустиком петрушки, и, заговорщицки подмигнув, поинтересовался:
– Тебе чего налить выпить? Коньяка, водки?
– Ну что вы! – обиделась я. – Вина. Если можно, «Мерло».
– Да, да, – засуетился мой будущий коллега. – У нас есть как раз, французское. Суетясь и подпрыгивая, он плеснул вино в бокал из высокой бутыли, предварительно потерев его о грязную майку, пролил на деревянную стойку бара лужицу, стал её торопливо промокать полотенцем... Я рассмеялась и перестала бояться. Так начался новый этап моей жизни, связанный с кафе «Оранжевый круг», оказавшимся для меня на последующие полтора года больше, чем просто работа. Это был своеобразного рода клуб, куда приходили почти одни и те же люди. Это был в какой то степени мой дом – я проводила в кафе каждый день по двенадцать часов. Но речь в данной истории не обо мне, а об этой уникальной личности, с которой мне посчастливилось общаться.
Лёлик был феноменальный, патологический добряк. Он всех без разбору любил. Повар по призванию, он обожал готовить и всех кормить. Он с готовностью мчался помогать, стоило только намекнуть, что нужно помочь притащить диван с улицы или взять на время к себе собаку, пока хозяева развлекаются на островах. Безотказный, всегда весёлый, у некоторых он вызывал раздражение своей всегдашней щенячьей восторженностью, некоторые над ним посмеивались, многие пользовались его добротой, но все его тоже любили. Его невозможно было не любить – честный, открытый, без камня за пазухой. Редкость. Правда, кое-кто пошептывал за спиной, что глупый... Ну да, не Энштейн, но не одним только коэффициентом интеллекта ценна человеческая личность.
В отличие от всех нас, твёрдо решивших ни за что не возвращаться на бывшую Родину, Лёлик приехал исключительно на заработки. В Питере у него остались жена и маленький сын, которым он каждый месяц высылал практически все деньги, оставляя себе на самое необходимое. Мы все выживали, мучительно решая для себя неразрешимую задачу: жить сейчас или потом. Америка, эта супердержава, умеет независимо от воли индивидуума свести всех и вся к общему знаменателю в единстве цели и мечты. Тут все хотят разбогатеть, работая ли или выиграв миллион, все без исключения мечтают купить собственный домик или квартиру в центре города. Мы мучились, решая, стоит ли позволить себе не копить, как одержимые, на этот самый домик, и шли в кино, в ночной клуб, ездили по мере возможности по стране и по миру. У Лёлика сомнений не было. Он твёрдо знал, что ему нужно – шикарная квартира в Питере, желательно на Невском, и не поддавался ни на какие провокации. Ел и пил он только в кафе, одежду себе покупал на блошиных рынках и снимал маленькую комнатку у старой китаянки, сведя к минимуму свои расходы. На его мощных плечах держалось всё кафе. Он закупал продукты, вечно таскался с авоськами и тележками, тащил устриц, крабов и лосося с Канал-стрит. До работы трясся два часа в метро, чтобы на Брайтоне купить чёрный хлеб в дешёвых супермаркетах обливаясь потом, волок килограммы мяса и банок с консервированными овощами. Он мариновал, жарил, консервировал, солил, варил и пёк. Все русские, проживающие в Манхеттене и замаскировавшиеся под аборигенов, сбросили личины снобизма и приходили на Лёликовы пельмени, борщи и блины. Даже американцы выучили невероятное для себя слово и тыкали пальцем в меню, шепелявя: «бортстчщ, плиз...».
Вечерами в кафе было шумно, накурено, людно. Японка Мисю, покачиваясь на высоком стуле, пела джаз. Ей аккомпанировал на гитаре чёрный Филипп, который любил Пушкина (мы с ним беседовали о русской литературе, которую он изучал в Колумбийском университете). После часу ночи немного спадала толпа, и я могла немного расслабиться, поболтать то с Жилем – профессором психологии (жадный тип, всегда старался забыть заплатить), то с Робертом, безработным поэтом, мечтавшим поехать на экскурсию в Сибирь.
Вскоре в кафе появилось новое действующее лицо – Лида. Волею случая она сняла пустующую комнату в той же квартире, где жил Лёлик. Днём она трудилась в какой-то конторе секретаршей, зарабатывая на хлеб насущный, а вечерами стала заглядывать к нам на огонёк. Лида недавно приехала в страну, никакими знакомыми обзавестись не успела, и кафе тоже стало для неё родным домом. Лёлик сразу же взял её под своё покровительство, называл Соседкой, всегда быстренько кормил, пока не пришёл хозяин. Когда же становилось людно, Лида тихонько сидела в уголочке, под рыбацкой сетью, и неторопливо потягивала коктейль. Мы с ней сдружились – она была славной девушкой, и скоро я стала поверенной её сердечных тайн. Нетрудно догадаться, что Лида и Лёлик влюбились друг в друга и стали любовниками. Судьба свела их, и они не противились такому раскладу.
Они были счастливы. Лёлик расцвёл. Он выкрасил чёрные патлы в белый цвет, как бы в унисон со своим душевным состоянием, исчез с головы платочек с нецензурными надписями, стал приходить на работу в чистых майках – тут уже чувствовалась заботливое женское влияние.
Я давно уже не работаю в том кафе. Рельсы непредсказуемой судьбы сделали очередной поворот, и я вышла на новой станции, оставив в светлом мареве позади себя таинственный бриг под названием «Оранжевый круг» со всеми его обитателями, страстями и интригами. Я часто прохожу по соседним улицам, обедаю или ужинаю в каком-либо уютном ресторанчике, посторонняя прохожая и необременительная клиентка... Я ни разу не зашла в «Оранжевый Круг» – мне больно быть там ненужной...
Лида и Лёлик всегда были вместе. Я только диву давалась, как Лида могла просиживать в кафе до двух, а то и до трёх ночи, ожидая, когда мы будем закрываться и сможем идти домой, ведь её работа начиналась с девяти утра. Но ей приходилось идти на ухищрения, чтобы иметь возможность видеться с возлюбленным, ибо наша работа начиналась с четырёх дня. Итак, в пять она приходила со службы, спала пару часов и была готова бодрствовать почти до утра, проводя счастливые часы под туманными зеркалами среди весело мерцающих свечей, среди беззаботных людей и джазовых ритмов.
Ах, какие вечера были в тот август! В чёрное небо выкатывалась из-за крыш полная луна и светящимся диском зависала над никогда не спящим городом. Откуда-то из потаённых уголков выползали туманы и стелились прямо у ног. Публика расходилась, усталая Мисю подсчитывала выручку, доставая из стеклянной банки мелочь и смятые купюры. Мы с Ванессой, второй официанткой, пухленькой и очень сексапильной, единственной американкой среди обслуживающего персонала, быстро убирали со столов. Молчаливая казашка, которая, казалось, не говорила ни по-русски, ни по-английски, заканчивала мыть посуду. Мы все усаживались в маленьком внутреннем дворике за столом под пышной кроной неведомого сорта дерева, разливали по бокалам вино. Суетясь и подпрыгивая, вечно шумный Лёлик приносил нам, уставшим и голодным, тарелки с дымящимися пельменями – его коронным блюдом. Подходили ещё какие-то последние гуляки, которые уже не хотели ни пить, ни есть, но не могли себя заставить идти домой. Им, наверное, казалось, что-то будет утеряно навсегда, если они пройдут мимо, что это невозможно будет потом еще раз повторить. И мы сидели, безумцы, под понимающим ликом луны и никак не могли наговориться, и не пьянели от вина. Потом, взявшись за руки, домой уходили Лёлик и Лида, а следом расходились и все остальные, чтобы уже через несколько часов опять начать праздновать праздник под названием жизнь...
Но не всё так безоблачно было на самом деле. Я стала замечать, что Лида, прежде выглядевшая всегда весёлой и счастливой, частенько задумывается, иногда в глазах её блестели слёзы. Как-то она пожаловалась мне, что устала жить вот так, понарошку. Она предложила возлюбленному отремонтировать квартиру, сделать из одной комнаты спальню, а из другой гостиную – всё равно они жили вместе, и им не от кого было скрываться. Лёлик отказался, мотивируя тем, что у него семья в Питере, и другую он заводить не собирается. Лида тогда ещё съязвила, мол, если ты такой честный, то будь честным до конца – прекрати бегать в мою спальню...
Один раз она откровенно плакала, забившись в самый тёмный уголок кафе. Выдав последний заказ, к ней подсел Лёлик и, не сознавая силы своего голоса, бубнил: «Ты понимаешь, у меня сын! Сын! Он маленький, и я ему нужен! Он мне по телефону кричит:
– Папка, привези паровозик!
– Я скоро уеду к ним, меня жена ждёт...
– А как же я? – жалобно шептала Лида и заливалась слезами. В тот вечер она ушла домой одна, и Лёлик не стал её догонять.
В один из своих выходных в кафе наведались Лёлик, Лида и молодой мужчина, который приехал из Питера навестить Лёлика – своего близкого друга. Они уселись с комфортом на веранде, наслаждаясь сервисом, едой и беседой. Я их обслужила вне очереди, и как бы ни была занята, обратила внимание, что гость сидит посередине, что Лёлик чаще обычного называет свою подругу Соседкой, что гость явно симпатизирует Лиде, а Лида расшалилась не в меру, несомненно пытаясь спровоцировать Лёлика на вспышку ревности, и что Лёлик недоволен, но блюдёт имидж верного супруга и постороннего человека. C этого дня всё у нашей парочки пошло наперекосяк. Весёлый и обаятельный Алексей прочно поселился в комнате у Лёлика, намереваясь провести в Америке весь свой отпуск. Никаких других знакомых в Нью-Йорке у него не было, и он просил Лиду показать ему город. Вечерами они заходили в кафе, усталые и раскрасневшиеся после длительной прогулки. Они явно нашли общий язык и наслаждались обществом друг друга. Злой Лёлик грохотал тарелками на кухне, орал на помощников и перестал украшать петрушкой и ломтиками редиски блюда.
Мы все ждали, когда же, наконец, он признается приятелю, что Лида его женщина. Мы верили, что Алексей поймёт и не донесёт на Лёлика, который уже два года как был разлучён со своей семьёй и неизвестно когда собирался обратно. Похоже было, что Лёлик, вкусив американских благ, боялся возвращаться, а жена его категорически не хотела покидать Родину – у неё там была неплохая должность, да и муж каждый месяц высылал ей половину своей зарплаты. Алексей очень тактично намекнул, что она не очень-то страдает в одиночестве, подбрасывая на выходные ребёнка родителям и разъезжая по круизам и заграницам. Он привёз её последнюю фотографию – пышная блондинка в облегающем коротком платье. Глубокое декольте щедро открывает прелести почти обнажённой груди. Кокетливо отставив загорелую ногу, обутую в белую босоножку на высоком каблуке, блондинка опирается на какой-то сложный архитектурный выступ, а за её спиной вольготно раскинуло бирюзовые дали Средиземное море.
Для нас было очевидно, что эта женщина неплохо устроилась, ведя свободный образ жизни и выкачивая деньги из своего наивного супруга. Мы слышали его разговоры по телефону. Поговорив с сыном, наш грозный капитан размякал, на глазах его показывались слёзы и он начинал орать в трубку: «Оля, я прямо завтра покупаю билет домой!»
Потом он долго слушал, всё тише и тише повторяя за женой её слова: «Да, да, я понимаю, да, ещё денег... до зимы, ну хорошо... Люблю... Да, ну киска, я не виноват, сильно зуб болел, ну я не виноват, что здесь это стоит триста долларов... Да не трачу я!» И наш шумный независимый Лёлик сдувался на глазах, как лопнувший воздушный шарик, и превращался в послушного робота, запрограммированного на добычу денег и отсылку их домой во имя светлого будущего...
Его жене можно было только позавидовать, она могла гордиться своим мужем и быть полностью в нём уверенной. Женская часть коллектива, все с ещё неустроенными личными жизнями, могла только восхищаться верностью и преданностью коллеги, но почему-то не восхищались – мы все ставили себя на место Лиды. И ещё мы понимали, что Лёлик обманывает себя – он никогда не вернётся. Он боится сам себе в этом признаться, и своим аскетизмом и самопожертвованием он оправдывает своё невозвращение, он живёт иллюзиями, заключив себя в условия вечного стройотряда... Мы пытались провести хирургическую операцию его сознания, не от бабских вредностей, а чтобы разбить мраморную скорлупу однобокости восприятия. И... потерпели сокрушительный крах. Это походило на наскоки мелких шавок на невозмутимого слона. На все наши подначки вроде: – Лёлик, а супружница твоя по Египтам шастает! Гляди, в каких платьях коротких, мужики небось достают! – он устало, с ноткой презрения к нам, глупым, объяснял: – Пускай отдыхает. Ей тяжело там одной, она мне сына воспитывает. Она меня любит – она мне вчера по телефону сказала... Нам нечего было возразить на такую сокрушительную логику, и, пристыженные, мы оставили его в покое...
Всё чаще стал появляться хозяин, распекая всех нас за разгильдяйство. Он разогнал всех весёлых и колоритных прихлебателей, ужесточил режим, и нам с Ванессой пришлось стать бесстрастными и дисциплинированными официантками. Потом хозяин навёл ревизию в бюджете, ужаснулся, сколько вина, водки и пива выпивается сотрудниками и устроил публичную порку – выгнал Лёлика за расхищение капиталистической собственности и неуважение к клиенту. Обстановка стала муторной и тошной, тут, к счастью, я получила разрешение работать в школе, пройдя через все бюрократические препоны, и у меня началась совсем другая жизнь...
Прошло года два. Как-то я заполняла анкету в отделении Western-Union, хотела послать маме в Россию пару сотен. Внезапно раздался громовой, страшно знакомый голос: – О, Ленка, привет!
Я оглянулась – с распростёртыми объятиями ко мне спешил Лёлик, в чёрной майке, в красной косынке с черепом, в чёрной мужицкой бороде лопатой – я его еле узнала. После шумных приветствий и обниманий мы всё-таки послали деньги, я – маме, он – жене, и зашли в близлежащее кафе. Это была грустная встреча. Пират утратил былую монументальность, его суетливость раздражала, он вывалил на мою голову кучу проблем, которые были точно такими же, как и два, и три года назад, что жена не хочет переезжать в Америку, а он туда ехать боится, что может стать безработным и ненужным. Просто навестить семью не может, ведь он нелегал, и за нарушение визового режима его ни за что не впустят обратно в Америку, что денег на квартиру ещё не насобирал – в Питере они выросли в цене раза в три, что сынишка растёт без него уже четыре года. Работает он в ресторане Русский Павлин, один из многих, безликих и никем неузнаваемых: режет салаты, крутит мясо... Да, переехал, снимает меньшую по размеру и более дешёвую комнату. – Ты же знаешь, – виновато сказал он, – я все деньги посылаю туда, на квартиру... Я кивнула, мол да уж, знаю... Говорить было больше не о чём, и я брякнула не подумав:
– Ну, хоть есть у тебя тут кто-нибудь?
Он недоумённо посмотрел на меня.
– Ты же знаешь, у меня семья, и потом, я скоро уеду к ним, наверное, весной...
Неловкая пауза затянулась, и я вскочила со словами:
– Всё, бегу, а то опоздаю. Звони давай, не теряйся...
Уже выбежав из кафе, я оглянулась – за стеклом сидела, сутулясь, грузная фигура. В лопатообразных ручищах почти скрывалась хрупкая фарфоровая чашка. Я хотела его пожалеть, но уже не могла – он сам выбрал такую жизнь. А я поспешила в свою, где меня ждали книги на полках и незаконченный натюрморт, и ещё надо было успеть приготовить ужин к приходу с работы... Впрочем, к данной истории это не имеет никакого отношения.