МАЙКЛ ДЖ. НИКЛАС

 

Режиссер-постановщик театральных и эстрадных представлений, автор пьес, новеллист, мастер художественного слова. Родился в 1924 г. в американском городе Бетлахеме (Пенсильвания), с 1934 по 1994 г. жил в СССР, ветеран Отечественной войны. В  1994г. вернулся в Америку и в настоящее время живет в Ньютоне (Массачусетс). Печатается в литературных журналах, выступает со своими новеллами в русско- и англоязычных аудиториях.

 

ИЗ ДАЛЕКОГО ПРОШЛОГО

 

КАК Я ПОЯВИЛСЯ НА СВЕТ

 

Невозможно рассказать вам историю моей жизни, моей довольно странной жизни, не начав ее с того, что появился я в этом грешном мире почти полностью готовым к отправке на кладбище, которое, кстати, находилось совсем недалеко от дома. И если бы не наш семейный врач, я точно лежал бы на том бетлехемском кладбище.

...Когда мне исполнилось шесть, родители решили отметить мой день рождения, пригласив нескольких своих друзей. Самым близким из них был доктор Мийгел, тот самый наш семейный врач. Когда пришла его очередь произнести тост, он обратился ко мне:

– На втором этаже, в спальне этого уютного дома, шесть лет тому назад, в 4 часа пополудни твоя мама родила младенца – хилого, темно-синего цвета, не издавшего ни единого звука и вообще без каких-либо признаков жизни. Все необходимые в таких случаях меры не помогли и, честно говоря, я готов был уже вымыть руки и подписать документ о том, что младенец был мертворожденным.

– Минуточку, док! – не выдержал я. – О ком это вы говорите? Это я родился без признаков жизни?

– Вот именно, – подтвердил доктор Мийгел, – это был ты, герой нашего сегодняшнего торжества.

– И вы меня оживили?

– Оживил. Дело в том, что когда не осталось никакой надежды, мне вдруг показалось, что ты издал нечто похожее на слабый вздох. Не веря в удачу, я решился на последнее средство: поднял тебя за обе синенькие ножки над тазом с водой и, смочив ладонь, стал хлопать по спинке. Прошла минута, вторая... На третьей минуте ты стал дышать.

– А потом что? – мне не терпелось узнать, что было дальше.

– Потом я вымыл руки, – моя работа была закончена. – Доктор улыбнулся. – А что было потом, может рассказать твоя мама. Наверное, это будет интересно послушать не только тебе.

– Да, да, конечно, – закивали головами гости.

Но прежде, чем продолжить повествование, я позволю себе небольшое отступление – расскажу немного о своих родителях то, что узнал о них, став постарше.

Мама моя была правоверной католичкой, отец – убежденным атеистом. По воскресеньям мама ходила в костел, а отец – в свой рабочий клуб. Мама читала библию и всякие сентиментальные рассказы, отец любил свою газету «Дэйли Уоркер» и книги по истории. Мама слушала заезжих проповедников, отец – знаменитую Матушку Джонс и Матушку Блур, Юджина Дебса, Джона Рида, Льва Троцкого и многих других радикалов. Было удивительно, что таким разным людям удается прекрасно ладить друг с другом.

Мама не раз вспоминала:

– Когда увидела твоего отца впервые, сердце мое затрепетало: вот это – мужчина! Он был самым красивым из всех, кого знала. Высокий, стройный, широкоплечий брюнет с живыми глазами и подкрученными по тогдашней моде усами. Ты бы видел, как он танцевал, как играл на гармонике!

От отца я слышал рассказ, подобный маминому:

– Она показалась мне самой красивой девушкой на свете: изящная фигурка, длинные темные локоны, небесно-голубые глаза и лучезарная улыбка. Встреча с ней была наградой за все испытания, через которые довелось пройти.

Замечу здесь, что приключения, выпавшие на долю моего отца, – особая история, которую мне еще предстоит рассказать...

Однажды во время вечерней мессы священник укоризненно спросил у мамы:

– Дочь моя, почему твой муж никогда не приходит в нашу святую церковь?

– Потому, что он другой веры, – ответила мама.

– Как ты можешь жить с человеком другой веры? – возмутился священник.

– Я люблю своего мужа, отец мой, – твердо ответила мама. – Библия учит нас, что любовь превыше всего, разве не так?!.. Муж у меня один, а святых храмов в нашем Бетлехеме много. Я скорее поменяю церковь, чем мужа. Найду другой приход.

С тех пор священник избегал разговоров на эту опасную тему.

Однако вернусь к своему повествованию. Мама продолжила рассказ доктора:

– Ты выглядел таким неприглядным и хилым, думала – не жилец, месяца не протянешь. И если помрешь, не попадешь на небо – некрещеных туда не берут. Об этом мне страшно было даже подумать. А отец твой, безбожник, был, конечно, против крещения.

Мама взглянула на отца, сидевшего поодаль в кресле с трубкой во рту, ожидая его реакции. Но тот промолчал.

И мама поведала о том, что ее сестра, моя тетушка Энни, посоветовала окрестить меня тайно от отца. Договорились обо всем со священником по имени Стефан. Тот сказал, что, поскольку обряд будет тайным, мама должна заплатить ему не три доллара, как обычно, а пять. По тому времени это были большие деньги, но пришлось согласиться. Крещение было назначено в среду, когда отец работал.

– Принесли мы с тетушкой Энни тебя в костел, развернули. Священник Стефан, взглянув, воскликнул: «Дочь моя, возрадуйся, возгордись! Ребеночек, тобою на свет божий рожденный, как две капли водицы святой подобен младенцу Иисусу Христу на руках у Пресвятой Девы Марии». Боже мой! Неужели правда? – подумала. Я так обрадовалась, так возгордилась, что Господь меня тут же за это наказал: сама не заметила, как вместо одной пятидолларовой бумажки дала отцу Стефану две, и он их взял. Я же, когда обнаружила свой промах, ахнула: это ведь втрое больше установленной платы!

Мама снова опасливо взглянула на отца, как бы спрашивая, продолжать ли? Он лишь слегка усмехнулся, мол, говори, чего уж там!

– А когда настала пора заполнять налоговую декларацию, отец не досчитался десяти долларов. Пришлось во всем сознаться. В оправдание повторила ему слова священника Стефана, думала обрадовать. Но что я в ответ услышала! Даже сейчас произнести такое святотатство язык не поворачивается.

Я тут же повернулся к отцу:

– Скажи, пап! Что ты маме тогда наговорил?

Отец вынул трубку изо рта, снова усмехнулся и произнес:

– Ладно, Нелли, пусть наш сынок услышит, что я тебе тогда сказал. А сказал я так: «Сукин сын твой священник, женушка моя дорогая! Дурит вас, черт бы его побрал! Он всем женщинам говорит одно и то же – каждый младенец у него похож на Иисуса, а каждая мать – на деву Марию. И вы – ты вместе со своей наивной сестрицей Энни – размечтались. Небось, думали, разнесется молва, что в нашем пенсильванском Бетлехеме еще один Иисус Христос на свет божий явился, теперь уже американский, и хлынут сюда паломники со всего света посмотреть на это чудо! Так вы подумали? Выкиньте эту блажь из головы: ни на какого Иисуса Христа наш сын не похож. И, думаю, жить ему придется, как мне, – по двенадцать часов пахать, чтобы сводить концы с концами...».

Забегая вперед, скажу, что жизнь моя не была похожа на отцову, но работать всю жизнь пришлось много – тут он, пожалуй, как в воду глядел.

 

МОЕ ПЕРВОЕ ПРОЗВИЩЕ

 

Было это, если мне память не изменяет, за два-три месяца до того, как мои родители решили отметить мой шестой день рождения.

Дождливым воскресным утром под навесом крыльца нашего дома собралась компания разновозрастных подростков: Майк и Джон, мои старшие братья, кузен Джон, Юджин Пэтрик, Джим Косэк и я.

Кузен Джон был моим ровесником, мы оба окончили первый класс Бетлехемской начальной школы имени Джорджа Вашингтона. Джиму уже исполнилось восемь, он перешел в четвертый класс нашей школы. Юджину и моему брату Джону было по десять, им предстояло учиться в шестом классе средней школы. А Майку было почти четырнадцать, он стал десятиклассником. Вот такой была наша компания ребят на Восьмой стрит.

До того воскресного утра все, за исключением меня, имели известные всей улице прозвища. Майка, например, прозвали Ларди, т.е. «жирный», но не потому, что он был таким на самом деле, просто-напросто был плотнее всех остальных ребят. Брата Джона окрестили Хэффи, что означало «половинка» – он был почти вдвое худее Майка. Прозвище  Юджина Пэтрика было Джи-Пи – по начальным буквам его имени и фамилии. Джима Косака прозвали Кроссайд – «косоглазый», так как он немного косил, а кузена Джона – Литтл Джонни, он был самым маленьким среди нас. Лишь у меня одного не было никакого прозвища, меня называли просто Никки. Иногда, правда, дразнили Никки-Никки-болшэвики – бывшее в то время у всех на слуху слово удачно рифмовалось с моим именем.

Дождь лил, как из ведра, и мы не могли пойти в наш любимый Сокэн-Парк, где обычно летом играли в бейсбол. А потому, сидя под навесом, обсуждали городские новости. Нас, детей сталеваров, волновали те же проблемы, что и взрослое население города: как помочь рабочим завода «Bethlehem Steel Co.» организовать профсоюз и как избавиться от наглых крыс, вдруг появившихся в городе. А потом разговор зашел о том, кто чем займется, когда вырастет.

Ларди заявил, что станет художником. Это никого из нас не удивило, так как он здорово рисовал и даже оформлял школьную газету. Хэффи сказал, что пойдет в университет и выучится на профессора истории или на прокурора. Никто в этом тоже не усомнился – он уже тогда, в свои десять лет, вмешивался в наши с Литтл Джонни споры и пытался поучать. Джи-Пи намеревался открыть банк на Мэйн стрит в Бэтлехеме. Тоже понятно – он иногда одалживал нам никэл или дайм, за что брал небольшие проценты, которые тщательно высчитывал. Кроссайд решил после четвертого класса бросить учиться и пойти плавать юнгой: «Хочу повидать мир», – объяснил он нам свой выбор. Литтл Джонни, большой любитель сладостей, собирался открыть цех, или даже целую фабрику по производству ванильного и шоколадного мороженого.

– А ты, Никки, что молчишь? Кем собираешься быть, когда станешь взрослым? – обратился ко мне Ларди.

– Боюсь, что вы поднимете меня на смех, если  скажу, – честно признался я.

– Нет-нет, мы не станем над тобой смеяться, – заверил меня Хэффи. И для большей убедительности добавил: – Честное слово и чтоб мне сдохнуть!

Остальные дружно его поддержали:

– Давай, Никки, говори, не бойся!

Я набрал воздух в легкие и выпалил:

– Хочу стать президентом Соединенных Штатов. Вот!

Никто – ни Ларди, ни Хэффи, ни даже Джи-Пи, выполняя обещание, даже не улыбнулись, но было видно, что они с трудом удерживаются от смеха. А Кроссайд и Литтл Джонни открыли рты от удивления.

– Как тебе в голову пришла такая идея? – весело  поинтересовался Ларди.

– Моя училка Мисс Смит сказала, что любой из нас имеет право стать президентом, когда ему исполнится 35 лет. Так записано в Конституции Соединенных Штатов, она сказала.

– Мало ли что там записано, – усмехнулся Хэффи. – Нет, а если серьезно, кем ты хочешь стать? Может, сталеваром, как отец, или профсоюзным деятелем, как сестра Энн, или кем-то еще?

Хэффи явно хотел мне помочь. Но я упрямо стоял на своем:

– Я уже сказал – президентом Соединенных Штатов, и точка!

– Послушай, Никки, – вступил в разговор Ларди. – А знаешь ли ты, например, сколько денег нужно потратить на президентскую избирательную кампанию?

На лицах моих друзей появились откровенно ехидные ухмылки. Это меня задело:

– Вопрос до конца еще не решен, – важно заявил я. – Но ты, Ларди, и ты, Хэффи, вы же оба видели моего фаянсового зайчишку с прорезью для денег, которого мне подарили родители на прошлый день рождения. И, между прочим, меньше, чем за год он почти доверху заполнился даймами и квотерами. А до тридцати пяти представляете, сколько денег соберется? Но, разве деньги главное?

– А что же, по-твоему, главное? – спросил Ларди.

Все смотрели на  меня с любопытством.

– Главное то, что я люблю всех рабочих людей Америки: черных, белых, желтых и краснокожих. И я буду их президентом. Так я решил!

– О’кей, – сказал Ларди. – Допустим, тебя и впрямь изберут президентом. Каким будет твой первый президентский указ?

Я подумал немного и объявил, что для начала отправлю космический корабль на какую-нибудь далекую планету. Ребята удивленно переглянулись, они, очевидно, подумали, что у меня крыша поехала.

– Зачем же тебе надо сразу посылать корабль на какую-то планету? – выразил общее недоумение Ларди.

– А затем, что я хочу, чтобы на заводе, где работает папа, был создан профсоюз сталеваров. Но хозяин завода Чарли Шваб – против. Он грозится уволить и занести в черный список всех, кто будет агитировать за профсоюз. А я посажу в космический корабль его и других таких же хозяев и отправлю их всех ко всем чертям в космос. Пусть они на какой-нибудь другой планете эксплуатируют друг друга сколько угодно!

Я не сказал ребятам, что идея эта не моя: недавно я услышал, как один из наших соседей говорил другому, что, мол, хорошо бы собрать всех этих чарли швабов вместе, да отправить куда подальше.

– И это все? – спросил меня Хэффи.

Все насторожились, что я еще придумаю?

– Нет, конечно, – во всю заработала моя президентская фантазия. – Это только самый первый шаг. А вторым будет распоряжение... – я выразительно посмотрел на Кроссайда и Литтл Джонни – выдавать всем ученикам в школах мороженое с клубникой. И тогда никто не станет бросать школу.

– Ну и ну! – друзья уже больше не сдерживали веселья.

– Что же еще? – явно потешаясь, поинтересовался Джи-Пи.

Что ты сделаешь еще?

Я повернулся в его сторону. Среди всех нас он был единственным обладателем пневматической винтовки с оптическим прицелом, и мы все ему страшно завидовали, когда он расстреливал жестяные банки или молочные бутылки.

– А еще я распоряжусь, чтобы всем ребятам в Бетлехеме выдали пневматические винтовки и тогда мы перестреляем всех крыс в городе.

– Во дает! –  воскликнул Ларди.

Остальные ребята буквально покатились со смеху: ай да Никки, ну и президент! Хохотали так, что перепуганная мама выскочила на крыльцо узнать, что случилось.

– Awful visionary (невероятный фантазер)!– указывая на меня, ответил Ларди.

Так неожиданно я получил свое первое прозвище – Awful visionary, сокращенно АV, т. е. Эй-Ви.

Прозвище надолго пристало ко мне. И не только братья и ближайшие дружки, но и взрослые, завидев меня на Восьмой стрит, кричали: «Гэй, Эй-Ви! Что ты еще сделаешь, если тебя изберут президентом?» И я, войдя во вкус, каждый раз что-нибудь придумывал. Чаще всего мои ответы казались всем очень смешными, хотя, честное слово, я вовсе не шутил и даже завел тетрадь, на первой странице которой вывел крупными буквами: «Решения президента США». Помню, что отец, прочтя однажды мои сногсшибательные проекты, весело рассмеялся: «Ай да Эй-Ви, ай да Son of a gun! За такого президента я, пожалуй, проголосовал бы обеими руками!»

 

                                              Авторизованный перевод с английского.