ЯКОВ ЛИПКОВИЧ
Прозаик, драматург, публицист. Жил и работал в Ленинграде, Россия. Эмигрировал в США в 1992 году. Живет в Кливленде. Член Союза писателей России. Автор повестей, рассказов, очерков, документальных повестей-исследований, пьес. Публиковался в журналах "Звезда", "Нева", "Аврора" и т. д. Книги: "Забытая дорога", "Только пять дней", "И нет этому конца", "Три повести о любви", "Так мало нас осталось" и др. Пьесы: "Несносный характер", "А над крышами – небо" и др.
МАРИЯ СТЮАРТ
Мы стоим в лифте и давимся от смеха. А чего прыскаем – и сами не знаем. Она, может быть, и знает, а я – нет. И так всякий раз, когда встречаемся в лифте. И не только в лифте. На днях мы столкнулись нос к носу в аптеке, и оба сходу расхохотались. Хорошо ещё, что кроме нас там не было посетителей, а то бы приняли за ненормальных. Во всяком случае, двое из трёх аптекарей оторвались от своих таблеток и проводили нас очень долгим подозрительным взглядом...
Поначалу я думал, что у меня с одеждой что-то не в порядке. Или с причёской – тремя волосиками на лысине. Я смеюсь, а сам украдкой в лифтовое зеркало поглядываю. А она от этого ещё пуще заливается смехом. А объясниться по душам мой малословный английский не позволяет. Знаю его ровно настолько, чтобы не опростоволоситься в магазинах и транспорте. В остальных случаях мне помогает жена, которая училась английскому ещё в школе.
– Тебе что, – сказала она, узнав о нашем хохоте, – пусть хохочет!
– Да я, понимаешь, – стал я оправдываться, – тоже не могу удержаться!
– Тогда не жалуйся!
– А я и не жалуюсь, понять только хочется!
–Это которая? – наконец полюбопытствовала она.
– Ну, над нами что живёт! Старая негритянка! Ну та, что с библейскими глазами на чёрном фоне!
– А, – знаю... Мария Стюарт!
– Как, как?
– Мария Стюарт!
– О, Господи, надо же! – почесал я затылок.
В тот же день я решил впрямуюспросить её, чего она смеется. Полднясочинял, обложившись словарями, вопросы к ней. В итоге набежала целая страница. Но как только я заглянулв шпаргалку, чтобы спросить мою визави, как она тут же принялась хохотать и хохотала до самого первого этажа. Ну, естественно, я тоже гоготал закомпанию.
Как-то я спросил её, заглядывая вновый вопросник на двух страничках,как она относится к своей тёзке – шотландской королеве и к её заклятому врагуЕлизавете Английской. Она опять рассмеялась. И, показав напотолок, сказала, что её свекровь тоже зовутЭлизабет, и что она, несмотря на свои девяносто лет, спит и видит, как отрубить невестке голову. На что я ответил, с трудом слепив фразу, что если, не дай Бог, наступит такая страшная минута, пусть постучит в потолок к нам, и мы её спасём.
И тут она впервые не расхохоталась, а вскинула голову в пышном медно-рыжем парике и с царственным видом шагнула из остановившегося лифта. Словом, прорепетировала своё восхождение на эшафот... А назавтра мы опять заливались смехом как ни в чём не бывало. Но теперь в паузах она нет-нет да и проговаривалась на счёт себя и своей жизни. Вскоре я уяснил, не сразу, правда, что она – вдова, что у неё четверо сыновей, которым не до неё, и двенадцать внуков, которым не до неё ещё больше. Кроме того, она сообщила, что до пенсии работала кассиром, и что все покупатели старались попасть только к ней. Однажды она сказала мне, что очень жалеет, что не встретила меня раньше. Правда, последние слова она, произнесла с такой кокетливой ужимкой, что я не рискнул поддерживать разговор на эту тему...
А когда она узнала, что я – русский писатель, то резвилась все двенадцать этажей, сверху до низу. "Детектив? – спросила она в перерыве между смехом и выстрелила в меня несколько раз из пальца. – Пуф! Пуф!" А затем, чтобы усилить впечатление, схватилась за воображаемую рану на груди. "Нет, – гордо заявил я на своём уже немного окрепшем английском. – Я пишу о любви и только о любви!" Тогда она воскликнула: "О!" – и, сложив губы бантиком, запрокинув голову и закатив глаза, изобразила героиню одного из моих любовных романов. И очень довольная тем, что произвела на меня неотразимое впечатление, пальчиком с лихо наманикюренным ноготком аккуратненько дотронулась до моего кончика носа. И тогда я впервые почувствовал, что нас уже почти ничего не разделяет – ни язык, ни цвет кожи, ни моё писательство, ни её кассиршество. И даже то, что нам обоим далеко за семьдесят, тоже не имеет никакого значения...
И опять, стоя в холле, что внизу на первом этаже, мы чуть ли не с полчаса давились от смеха. Как сказал один из наших русских соседей, кому-то на потеху, а кому-то и на зависть...