МИХАИЛ КУБЛАНОВ

 

Археолог, историк религии. Род. в Себеже, Россия. Эмигрировал в 1992 г. Закончил исторический факультет Ленинградского университета. Кандидат исторических наук. Опубликовал около ста научных работ по истории религии и ар­хеологии. Изд. книги: "Находки в Иудейской пустыне" (1960), "Иисус Христос – Бог, человек, миф?" (1964), "Новый Завет. Поиски и находки" (1968), "Возникновение христианства. Эпоха. Идеи. Искания" (1974). В 1997 г. в изд. "Побережье" вышел роман "Энский собор". Книги и статьи издавались в Венгрии и Польше.

 

ДОРОГА НА ГЕГАРД

 

Велики испытания, выпавшие на долю Армении в последние годы. И все чаще в памяти всплывают имена умных, доброжелательных людей, с которыми автору довелось повстречаться, сидеть за праздничным столом, вести неспешные беседы – Сурен, Виктор, Гамлет, Шогик, Рипсиме... Эти заметки – дань уважения стране и ее людям.

Много лет назад в Хостинском санатории художников принимал я по курсовке мацестинские ванны. Как всякий курсовочник, я ощущал себя здесь человеком второго сорта – лечебные процедуры давались во вторую очередь, обеды и ужины тоже. Но особенно угнетало то, что жилье прихо­дилось снимать в неуютной частной хибаре, лишенной элементарных житейских удобств. Хозяйка, высокая иссохшая старуха, по большей части недобро молчала. Когда же на нее находил стих поговорить, направляю­щим стержнем оказывались мрачные воспоминания о кознях постояльцев: мусорили, затаптывали половики, почем зря лили воду из рукомойника, не гасили электричество в сортире.

Однажды вечером, когда я в унылом настроении сидел в санаторном скверике, стремясь оттянуть время свидания с хозяйкой, ко мне подсел невысокий  человек с посеребренной бородкой и просто, как со старым знакомым, заговорил:

– Слушай, – энергично произнес он, очень естественно переходя на “ты”. – Зачем скучный? Доктор говорит: хороший настроенье – Мацеста помогает, плохой настроенье – не помогает.

Глаза моего собеседника, широкие овалы с неожиданно синими зрач­ками смотрели приветливо и простодушно и сразу расположили поведать ему о моих печалях.

– Пойдем, слушай, к директору, – загорячился он. – Я ему скажу...

На другое утро, когда я подходил к вестибюлю, он меня уже поджидал. Пыл его за ночь нисколько не унялся, и через две минуты мы сидели в кабинетике директора санатория, и мой покровитель убеждал того оказать подобающее гостеприимство его другу, уважаемому человеку, ленинградскому профессору... Я пытался вставить, что я не профессор, но в его стремительно льющуюся речь невозможно было воткнуть ни словечка. Когда я потом сказал ему об этом, он характерным жестом, выбросив вверх ладони, горячо возразил:

– Слушай, что ты говоришь? Ты вылитый профессор. Спроси кого хочешь.

Как бы там ни было, наш визит оказался успешным, и я тут же был пожалован платной место-койкой в номере моего покровителя, армянского художника Рафаэля Налбандяна. На другой день во время “мертвого часа”, так назывался обязательный послеобеденный отдых, Рафаэль негромко позвал меня:

– Микаэль, не спишь? Слушай, я записал тебя на этюды. Завтра едем.

– Рафаэль, – рассмеялся я, – побойся Бога. Вчера ты меня выдал за профессора, сегодня – за художника. Уголовщина какая-то!

– Слушай, зачем такой принципиальный. Какой художник? Какой этюды? Так пишется “на этюды”. Для псицы.

– Какой псицы?

– Какой, какой! Черный. Болшой клув. Ворон называется.

– Для галочки, – догадался я.

– Для галочки, – заулыбался Рафаэль, и вокруг глаз разбежались по­лукружия веселых морщинок. – Для галочки! Сам знаешь, сам спрашиваешь, – упрекнул он меня попутно. – Коньяк возьмем, шашлык возьмем, пикник делаем.

Так я оказался в группе художников, которые, нагрузившись сумками со снедью и питьем, на двух открытых лимузинах покатили с ветерком по красивым и опасным дорогам Кавказского высокогорья. Классные шоферы знали свое дело, и дороги, как живые, извивались и корчились под мчащимися колесами, кидаясь по изломам ущелий из стороны в сторону. Внизу, в пропасти, прыгали по камням и шумели дикие горные речки, вокруг кружили горные леса, а над ними вдалеке возникали и пропадали синеватые снежные вершины.

На одном из привалов, когда коньяк был выпит, шашлыки съедены и мягкая раскрепощающая истома повалила всех на траву, Рафаэль сонно спросил:

– Микаэль, слушай! Гиксос знаешь?

Вопрос был не из тех, что обычно мельтешели на устах отдыхающих, и я переспросил:

– Кого, кого?

– Гиксос, говорю. Нация такой. Не знаешь?

В данной курортной экумене я, возможно, был единственным, кто хоть что-то об этом знал. Подобно метеору, мелькнули гиксосы на небосводе древнейшей истории Востока и, подобно метеору, бесследно затерялись. Так что уже в древности воспоминания о них стали смутны и неопреде­ленны.

– Не знаешь, – удовлетворенно ухмыльнулся Рафаэль, – гиксос – очень старинный нация, самый старинный. От гиксос армен пошел – армянская нация.

– Откуда ты это знаешь? – изумился я.

– Зачем “откуда знаешь”? Зачем так говоришь?

– Не сердись, Рафаэль, – ответил я. – Действительно, никто не знает, кто такие гиксосы.

– Зачем никто на знает? – возразил он. – Книга знает.

И он поведал, что в ереванском хранилище древних рукописей Матена­даране есть старинная книга, где говорится, что армяне – отпрыски гиксосов. И евреи – отпрыски гиксосов. Две ветви, растущие из одного ствола, и, значит, эти два народа – братья. Это ему, Рафаэлю, рассказывал один старый уважаемый человек, который слышал это от другого старого уважаемого человека. Родство с порывистым, отзывчивым, наивным Рафаэлем представилось мне, во всяком случае, симпатичной рабочей гипотезой, и я не стал ему докучать относительно “гиксосской” книги Матенадарана.

... Светило солнце. Сомлевшие от сытости и покоя художники сладко посапывали, восстанавливая свои силы для новых этюдов. Заснул на по­луслове и Рафаэль, перевалив свои гиксосские заботы на мой задремывающий мозг.

– А может, мы действительно от одного ствола, – лениво шевелилось в голове. – И внешне армяне и евреи как-то похожи... Дети в особенности... Генетический код, он... Тысячелетия...

Когда я покидал санаторий, мы обменялись с Рафаэлем адресами и условились приехать в гости. Но как это часто происходит, добрые намерения откладывались, потом заглушались “трудовыми буднями”, терялись связи и адреса. Но что-то этой встречей было во мне заронено, какие-то древние зовы всколыхнулись в душе – Армения, Арарат, Ной, где-то в этих местах покинувший свой ковчег.

И открыл Ной кровлю ковчега, и вышел, и ступил на обсохшую Землю и жена его, и сыновья, и жены сынов, и всякая плоть из живых и птиц, и скотов, и всех гадов, пресмыкающихся по земле. И разошлись, и стали плодиться и размножаться на земле.

Так в еврейской Торе. В анналах же реальной истории запечатлелось, что около четырех тысяч лет назад вокруг горы Арарат возникло государство, именовавшееся, созвучно горе, Урарту. Его первой столицей была крепость Эребуни, и руины ее открылись археологам на одном из холмов Еревана.

Так сплелось минувшее и сущее. Эребуни-Ереван оказался сверстником древнего Вавилона, старшим братом Рима и младшим – Иерусалима. И наши с Рафаэлем далекие пращуры вполне могли повстречаться, прогуливаясь по одной из улиц этих городов.

... И вот – счастливый случай. После почти пяти часов полета в составе десанта, возглавляемого известным рижским математиком, пожаловавшим к своим армянским ученикам, и небольшого отряда его родственников я вступаю на землю Еревана.

Нас встречали. Нас отвезли в гостиницу. Нас подняли в наши номера. Нам принесли чемоданы. Нас повели ужинать.

Гостиничный ресторан заканчивал работу – был час закрытия. Но наши хозяева с кем-то поговорили, и вскоре официант стал сервировать стол. Появились вина, коньяки, еда. Мы были голодны, и нам позволили немного насытиться без церемоний. А потом началось таинство тостов.

Первый тост был провозглашен за наше благополучное прибытие, наполнившее сердца наших хозяев и их домочадцев радостью, за то, что они имеют возможность приветствовать долгожданных столь уважаемых друзей и познакомиться с приехавшими с ними уважаемыми родственниками, которые стали новыми уважаемыми друзьями и своим приездом еще больше умножили радость и удовольствие, получаемые от встречи со старыми друзьями.

Тост был восточный, пышный, витиеватый на языке русском, но с симпатичной подливой армянской акцентации. Он, а также напитки, побудили к ответному тосту. И мы выполнили его на должном уровне, быстро усвоив характер и реквизит этого древнего искусства.

Потом пошли тосты за каждого из гостей в отдельности... Уже погасли все люстры, за исключением одной. Уже отправился на покой ресторанный персонал, за исключением нашего бедолаги-официанта. А мы все купались и купались в амброзии тостов, произносимых за нас, наших почтенных родителей, за наших детей и их детей...

Наутро мы двинулись в автомобилях по Армении. За городом откры­вался обычный для этих мест пейзаж – широкие сухие долины, безлесье, осыпи камней, серо-желтая иссохшая от жажды трава, зеленые пятна садов и огородов. Ранняя осень. Солнце. Тепло. По пути возникали небольшие поселки с двухэтажными каменными домами. Личными – подсказывали нам хозяева. Ребятишки с ореховыми глазами – совсем еврейские по типу дети, приветственно махали нам ручонками. Девушка на крыльце до­ма заплетала отливавшую бронзой косу, посматривая с легкой улыбкой поверх окружающего ее мира – трусящих по дороге осликов с седоками, проезжающих машин, соседских парней. Она знала, что на нее засматриваются, что чье-то сердчишко учащенно бьется от восторга, и не отвечая взглядом никому, молодо наслаждалась этими флюидами обожания.

Было воскресенье, и оно разворачивалось сразу в трех ипостасях. Во-первых, в своем непосредственном качестве воскресенья – дня отдыха, когда можно не торопиться и расслабиться, посмотреть на дела рук своих и оглядеть теплыми сыновними глазами окружающую земную твердь.

Во-вторых, в этот день заканчивался всесоюзный плановый художественно-музыкальный фестиваль, на который, как мухи на мед, слетелись, кажется, три тысячи культурно-художественных единиц, самоотверженно “пахавших” на стадионах и концертных площадках уже третьи сутки.

Наконец, это воскресенье приходилось на праздник Раздачи Елея. В резиденции Католикоса всех армян Эчмиэдзине к этому дню (раз в семь лет) из оливкового масла и 49 индийских трав варят елей, и со всех армяно-григорианских церквей мира приезжают депутации, чтобы получить и увезти к себе свою долю.

Это делало очень оживленными все дороги и, когда наши хозяева вырулили на Гегард, казалось, вся Армения, кто на чем, двигалась в эту сторону.

Завернули к Гарни. Здесь недавно реставраторы возродили из руин древний античный храмик, и наши хозяева не преминули угостить им приезжих. Чистенький, стройный, на высоком цоколе красовался он, как бы похваляясь своими изящными классическими формами – колоннами, ка­пителями, фронтонами. Это была местная резиденция всевидящего греческого бога солнца Гелиоса, ежедневно спозаранок объезжающего на огнедышащих конях свои латифундии. А рядом с храмом, на траве, на лотках, на тележках, высились всхолмления даров матери-земли и бога-солнца – пышнотелые завидного здоровья помидоры, завораживающие, как бы зовущие ”съешь меня” персики, пышногрудые, источающие негу груши, могучие гроздья винограда, задиристый красномордый перец, неведомые пахучие травы... Не в силах устоять, туристы вытягивали из карманов ассигнации, совали их в заскорузлые руки продавцов, укладывали обретен­ное по сумкам. Но всхолмления даров Геи и Гелиоса не иссякали.

...Рукотворная асфальтовая река – дорога на Гегард – тянется вдоль другой, нерукотворной, доисторической реки. Она пропилила эти горы, раскатила огромные валуны, огладила их до мягких овалов и умерла. И сейчас меж камней крадется хилый, неприметный ручеек – все, что оста­лось от той могучей праматери. Но эти выбеленные дождями и солнцем валуны, словно развороченные кости гигантского динозавра, обозначают “скелет” некогда живого русла. Вокруг валунов наслоилась почва, пророс­ли травы, то тут, то там возникали зеленые полянки, и к ним устремились аборигены в это праздничное воскресенье. С семьями, с музыкальными инструментами, со снедью. Возжигались костерки, огонь слизывал жирок с нанизанного на шампуры мяса. И по всей долине тянуло терпким шаш­лычным дымком.

Гегард – один из самых ранних памятников древнего христианства в Армении. В IV в. здесь возник монастырь. Много раз на протяжении веков его достраивали, расширяли, жгли, уничтожали и снова отстраивали. И сейчас этот архитектурный ансамбль, как бы самой природой вживленный в скалы, смотрится как необходимое дополнение к ним. Герард жив. Горят люстры в церквах. Идут службы, продаются тоненькие восковые свечи-макаронины, и прихожане несут их к полюбившемуся месту, зажигают, прилепляют к стене, что-то шепчут.

А вот служба иного рода. Маленький красивенький чернобородый монах в черной до пола сутане свершает молитву над сухой некрасивой мо­лодой женщиной. Она на коленях, и ее большие непривлекательные ноги разбросаны на коврике по-детски беспомощно. Она просит о даровании ребенка, и мальчик-монах, перелистывая требник, поет негромко молитву, переадресовывая просьбу на небеса. Потом подходит ее мать, роется в своих юбках, достает деньги, расплачивается.

Монастырский комплекс Гегарда великолепен. Но и он оказывается потесненным еще одним чудом, главным, наверное. Снаружи – огромная дикая скала. А внутри, в ее толще, вырублены целиком внутренние объемы двухъярусной церкви – церковные помещения, подпорные колонны, стрельчатый свод...

Что побудило древних ее владельцев к такому невероятно трудоемкому строительству? Фантазия гениального зодчего? Ощущение опасности? Боязнь гонений?

Эта катакомбная церковь, возможно, единственная в своем роде, при­ходится как раз на то место, где из скалы выбивается родничок, и в ее нижнем ярусе разлеглось крохотное озерцо-бассейн, питаемое им. Посетители снимают обувь, влезают, зачерпывают воду, поливают голову. Святая вода! Родничок немолод, и библейский Мафусаил перед ним – мальчишка. Его струи выбивались из скалы еще в IV веке, когда закладывался монастырь. Несомненно, он существовал и был почитаем и в дохристианские времена. Поразителен резонанс внутри церкви. Стены, колонны, своды словно перебрасывают друг другу напевные рулады, даже едва слышные, наполняют их необычайной окраской, глубиной, мощью, и торжественный, величавый, проникающий в душу гул заполняет все пространство...

Потом был обратный путь и те же пейзажи, но в освещении уже далеко заполуденного солнца. По дороге свернули к придорожному ресторанчику. На его открытой террасе составили вместе два стола. Принесли из буфета вина, из багажников – домашние припасы, и неказистый простой стол чудесно преобразился, как бы вычленившись из полотен старых голлан­дских мастеров. Был выкликнут тамада. Им стал Гамлет. Не датский принц – ереванец по имени Гамлет. Пошли тосты. И, поскольку гости были еврейской национальности и генетически родня, гиксосская версия, оказывается, здесь не угасла – был провозглашен тост за великий еврейский народ, который на всем протяжении своей многотысячелетней истории, как и армянский народ, много выстрадал и претерпел – изгонялся из родных мест, подвергался геноциду, всяким подавлениям и унижениям, и даже сейчас... – это был уже прямой намек – но жив еврейский народ!

Никогда за целую жизнь гости не слышали такого тоста и поначалу опасливо запрядали ушами, заворочали шеями, озираясь, не подслушивает ли кто, не затаились ли где стукачи. Но потом развеселились, и сами стали вперемежку с хозяевами поднимать “неуставные” тосты: за великий армянский народ, за еврейского полководца Моше Даяна, за первую столицу армян Эребуни, за Тель-Авив, за пращура Ноя и его ковчег, который завершил свое плавание здесь, рядом, у горы Арарат, и остов которого еще и сейчас кто-то видел на ее склоне.

При упоминании горы Арарат хозяева погрустнели, помолчали, а потом заметили нам, что Арарат – их исконная земля, их исторический корень – увы, под владычеством Турции. И еще много армянской земли под ее владычеством и 600 церквей и монастырей осталось там, а недавно, в 1915 году, турки за один месяц вырезали у себя сотни тысяч армян. Подняли тост поминовения. Почтили молчанием погибших, потом после глубоких пауз вернулись к живым.

Прикосновение к чувствительным местам своей истории породило особый душевный настрой и у них, и у нас. И это прозвучавшее “за великий еврейский народ” долго не отпускало нас. На душе теплело, и что-то седое, древнее, укрытое в таинственных генах всполошилось, всплыло в резком голосе зурны, в вечернем небе, в освещении гор. И чудилось – сейчас оттуда, с вершин, вструбит библейский рог, шофар, созывая потерявших друг друга в толчее истории двенадцать израильских колен. И воссияет... И воздвигнется...

Подошел с поводырем слепой музыкант. Аккомпанируя себе на чем-то струнном, он запел на своем языке, неспешно, протяжно. Хозяева пояснили: из армянского эпоса, из Давида Сасунского, но исполнитель каждый раз вводит новые вариации. Современному Гомеру налили бокал вина, вложили в карман добрую ассигнацию, поблагодарили.

Медленно наползал вечер. Порывы холодного ветра подняли нас с продуваемой веранды и погнали к машинам. Теперь заходящее солнце смягчило суровость гор. Они золотились, розовели, изукрасились длинными сизыми тенями и не казались уже такими сухими и бесплодными.

Праздная воскресная жизнь подходила к концу. Мальчишки гнали домой пасшихся на склонах осликов. Кто-то вез на велосипеде порядочный стожок сена, и за ним совсем не видно было возницы. Вдали, пыля по проселку, возвращалось в деревню стало коров. Во дворах хлопотали женщины.

Неподалеку от Еревана мы нагнали большое стадо. Флегматичные тучные овцы текли по асфальту сплошным рыжевато-серым потоком, загородив всю дорогу. Пастухи длинными посохами и криками пытались отжать стадо на правую половину дороги. Им в этом помогало несколько угрюмых кавказских овчарок. Они поглядывали на клакающие машины без страха и почтения, но дело свое делали: сердито ощеривались, пугая своих подопечных, угрожающе морщили носы, высовывали клыки, тесня и тесня глупую отару к обочине.

Как и поджарые, обветренные их хозяева, они через гены отцов и праотцов знали, что жизнь – это дело, к которому ты приставлен, терпение для его делания и – схватки, схватки... С тем, постоянно враждебным, что мудрецы именуют стихией, с волками и рысями, пересекающими их тропы, и с подобными. И каждая схватка может стоить жизни. Но они не ведали расслабляющих флюидов философии и, не колеблясь, делали свое дело.

... Общими усилиями овцы были оттеснены, машины проехали и вскоре, подсвеченные затухающим солнцем, замельтешили розовые дома Еревана.