КАТЯ КАПОВИЧ
Поэт, прозаик, критик. Родилась в Кишиневе. Закончила фил. факультет Кишиневского ун-та. С 1990 г. на Западе. Живет в Бостоне, США. Публиковалась в журналах и альманахах: "22", "Портрет", "Обитаемый остров", "Зеркало", "Алеф", "Иерусалимский альманах", антологии "Скопус-2" и др. Закончила аспирантуру Бостон-Колледж. Работала редактором, преподавателем. Является корреспондентом ряда русскоязычных газет Америки. Книга стихов "День ангела и ночь".
ПЕЙЗАЖ ПОСЛЕ КОРАБЛЕКРУШЕНИЯ: БУМАГА, ВЕТЕР, ТУШ
Леониду Андрееву
В основу рассказа легли события, произошедшие в 1980 году в городе Ленинграде.
Пошли нам, родина, восстанье
с метелью и царем,
а долгий путь самопознанья
мы сами изберем!
Стас звонит мне редко, обычно под Новый год. Радуюсь по инерции, покуда, как и в прошлый раз, не заходит речь о главном. Постепенно душа во мне бледнеет, холодеет и пытается сделать вид, что ее нет дома.
Как и тогда, не задаю вопросов: что и как? Знаю по опыту, что он сам все расскажет. Стоит нам поговорить пять минут и Стас, как ни странно, обретает надо мной прежнюю власть. Если он потребует немедленного ответа, то я, не задумываясь, соглашусь лететь за ним в тартарары, в Питер, в Кишинев, чтобы начинать все по новой. Но из врожденного благородства он не просит, он ставит меня перед моральным выбором: с ним или без него.
Я записываю номер его телефона поперек еще пустой клетки настенного календаря и в ботинках ложусь на кровать. На дворе желтые фонари просеивают крупяной снег. Опять январь. Опять бессонница и сигареты. Что делает там, на покрытом струпьями мусора пустыре существо в сером полушубке? Почему оно бежит, оскальзывается и снова бежит за милицейским газиком? Машина то прибавляет скорость, то, останавливаясь в двух метрах от девочки, подмигивает задними фарами. Слышен визг шин на обледенелом пустыре. Но ни тогда, ни сейчас я не могу заглянуть внутрь воронка и увидеть Олега. Жив ли мой любимый? И куда девался Стас? О Господи, призри на замерзшую девятнадцатилетнюю девочку, ползущую на животе по мусорной свалке истории!
Не спи, не спи, замерзнешь, деликатно подталкивает носком сапога пьяненький Дед Мороз. Я открываю один глаз и смотрю, как он плетется дальше, шебурша палкой в грудах мусора, запорошенных снежком. Небо с одной стороны пунцового окраса, а с другой – у меня разбит глаз. Я ложусь на спину и смотрю вверх. Какое оно, небо моей родины?
На рассвете, когда звезды исчезают одна за другой, в душе моей уже пусто и сладко, и все-все на свете до фонаря. Мы познакомились давно. Стасу было 28, а нам с Олегом по восемнадцать. Стас был противоположность всему, что цвело и обуревало нас.
Я была человек веселый. Доверчивый и веселый. Абсолютно беззубый экземпляр. Когда я падала, поскользнувшись на январском соленом льду, я смеялась. Моя неуклюжесть меня веселила. Моя остроугольность помогала мне соприкасаться с миром. Стас, верно, потянулся ко мне бессознательно, как степной волк к паршивой овце человеческого стада. Нелепостью я образовывала вихрь участия. Водоворот благожелательности со стороны незнакомых людей, просто прохожих. Он нуждался в этих моих качествах. Я была соринкой в глазу, каланчой на фоне печального, но твердо стоящего на четырех ногах кишиневского пигмейства. Подросток, метр семьдесят, длинные конечности, косящая походка, близорукость. Я была неисправимый андрогин, верный дружбе до последнего дыхания.
На Руси развод веселей свадьбы. Собрались друзья, знакомые. Вот тогда-то я и приметила Стаса, который именовался чьим-то общим другом. В полночь явилось шампанское, и он встал и сказал тост: "За нашу и вашу свободу!" Потом пошел меня провожать. Шел снег, и нам троим было по дороге. Так мы и шли и говорили остаток той белой ночи. Он сказал, что обязательно мне позвонит и исполнил обещание через год. У меня уже вовсю был роман с Олегом, когда Стас снова возник на горизонте. Нам позвонили из ресторана напротив и попросили забрать пьяного человека с гитарой и машинописной рукописью под мышкой. В описании угадывался мой прошлогодний герой. Проспавшись, он сообщил, что лег на дно, скрывается от слежки и, конечно, мы прятали его у себя остаток зимы. Свою таинственную рукопись он по многу раз перепечатывал на моей старенькой машинке "Royal".
В марте, уложив машинку в рюкзак, Стас свез к матери один экземпляр рукописи и уехал в Ленинград. Оттуда через несколько недель пришла телеграмма. Она гласила: "Я получил все, что хотел". Я отправилась сразу, Олег через неделю, сдав экзамены, последовал за мной. Стас жил в квартире недавно уехавшего за границу диссидента Каранова. Фамилия значились во всех черных списках. Настоящий хозяин квартиры капитан дальнего плавания Хабибулин понятия не имел о разворачивающемся на его квартире подполье. В КГБ решили не сообщать ему о том, что взятый им на постой безродный космополит Каранов уехал в Лос-Анджелес. Каранов, по замыслу КГБ, должен был медленно и плавно превратиться в двух влюбленных дураков и шизофреника с манией преследования. Важно было установить сеть и контакты.
Первую неделю мы питались в столовой. Ежедневно два раза в сутки уплетали одно жидкое блюдо, два черствых и компот из сухофруктов. Через две недели уже наседали на самые дешевые овощные консервы, типа кабачковой икры. А через месяц ели исключительно какао с сахаром из запасников диссидента Каранова. Какао было много, целый склад, пачек 300. Можно было жить и жить. Стас работал над дальнейшим планом мятежа, а мы проводили наш медовый месяц глупо и весело. Мы вставали за полдень, выходили в магазин рядом с домом Хабибулина, крали бутылку белого Ркацители и выпивали из горлышка в ближайшей подворотне. Потом шли гулять в центр города. В булочной на Невском съедали батон. Зима была теплой. Гулять можно было допоздна, только стельки промокали насквозь, отчего пятки у нас вечно были то синие, то розовые под цвет носков. Однажды растаяло и заструились ручьи. Они текли от двойных дверей магазина вниз по склону и отволокли киоск с апельсинами на три метра в сторону хабибулинского дома.
Через какое-то время мы обнаружили, что у нас вышло все мыло и все моющие средства. Деньги вышли окончательно. На последние три рубля с копейками Стас приобрел вкусно пахнущие клеем и типографской краской канцтовары, потому что приближался решительный день.
Накануне мы сделали важное открытие. В одном их кухонных ящиков лежало множество цветных пакетиков с белыми и розовыми таблетками. Пакетики были иностранные. Это мог быть суп в таблетках, это могло быть что угодно – даже каша или мясо в таблетках. Мы слышали, что на Западе так консервируют продукты для космонавтов, но их можно приобрести и простым людям. Мы разорвали твердый цветной целлофан пакета номер один и вытащили содержимое. В каждой пачке оказалось по шесть презервативов, смотанных и спрессованных так, что они смотрелись, как таблетки. На некоторых по вскрытии встали рожки, подобные рожкам улитки.
В отличие от нас Стас знал, что это не супы и не мясные консервы. "Деревня", – сказал он, выйдя на кухню, где мы завороженно склонились над столом. Стас пообещал накормить нас в хорошем ресторане, если мы продадим презервативы на черном рынке. Иностранные презервативы с рожками могут стоить до двадцати рублей – объяснял он. А в кухонном ящике таких штук было много. Наверное, живший в этой квартире диссидент получал с Запада какао для поднятия мужского достоинства и презервативы для его осаждения. А у нас зубы стучали от голода и от какао, и мы хохотали, как сумасшедшие, в ответ на предложение Стаса продавать презервативы.
Потом пришел этот последний решительный день. Ночью навалился жуткий холод, и к утру ручьи, ползшие по холму, покрылись чешуей. Наутро наледь стала бледно лимонного цвета. "...Baшу мать, советская власть, – сказал Стас, при первом же шаге растягиваясь на мостовой. – Жалеют даже соль". Во всем мире наблюдалась обреченность и упадок духа. Ветер свистел в свой милицейский свисток на пустом городском перекрестке. А главное, что голод крутил кишки сильнее прежнего, и утолить его уже не могло ничто, кроме пищи. "Зайдем в булочную", – взмолился Олег.
В булочной, несмотря на ранний час, топтались люди в сапогах и валенках. Хлебом и не пахло. Пустые деревянные лотки казались средневековыми снарядами для пыток. Была тут и дыба и деревянный еж. Сонные бабки жевали губами. Потом к жестяному окошку задом подъехал хлебовоз. Стас нервничал на подступах к кассе, тыкал ногтем в циферблат часов, которые он наотрез отказался продавать.
С черного входа магазина доносились разговоры грузчиков, которые курили в кулак и рассказывали анекдот, не думая, что их слышит вся очередь. Анекдот был про Брежнева и наркомана.
– Хватит стоять, чего вы все ждете? А? Ждете, пока выведут войска из Афганистана? – неожиданно обратился Стас к очереди, ни живой, ни мертвой от этих слов. После этих слов нам ничего не оставалось делать, как уйти. Толпа сомкнулась безмолвнее и плотнее с облегченным вздохом. Так вот вздыхает болото, вытолкнув скопившиеся пузыри.
Мы расклеивали Стасовы воззвания к интеллигенции до двух часов дня. Везде шли экзамены, и в Политехническом и в ЛГУ. Академию художеств распиливал напополам виолончельный смычок. Стас уронил на пол банку с клеем, и на этот звук из двери выбежала гневная женщина-проректор. Увидев листовку, призывающую ее к свободе слова, проректор заверещала и стала звать стражу! Я потянула Олега за руку. Стас пошел за нами. Мы выскочили на воздух и побежали по обледенелой мостовой. За нами никто не погнался, но все равно мы знали, что в последний раз бежим мимо черной чугунной ограды, вдоль обледенелой стеклянной остановки, мимо серого здания, повторенного дважды в зеркальном речном льду и в стеклах соседней строящейся гостиницы. Да будут благословенны городские трамваи! Вспрыгнув на ходу, мы ехали долго-долго, и снег заметал наши следы.
Дома Стас сразу пошел отсыпаться на свою кушетку, отгороженную от нашего дивана самодельной ширмой. Он спал с видом человека, исполнившего долг. Вот тогда-то мы с Олегом и решились отпраздновать наш последний день. Сварили чайник какао и выпили по большой чашке. Потом надели чистые рубашки и повязали друг другу теплые шарфы. Уже одевшись, сели на кухне и достали из ящика комода пакетики с презервативами. Мы выбрали самые веселенькие с рожками и надули их, как надувают обычные воздушные шарики. Когда их оказалось много на полу и в воздухе, и они больше не помещались на кухне, мы связали их в две гирлянды.
На улице мы могли дать волю веселью. Мы хохотали и хохотали. Ветер трепал гирлянды и, казалось, хотел унести нас прочь. Шагая к магазину, мы орали стихи:
Мы не пойдем гулять в Булон,
Надуем розовый баллон,
поднимем вверх его, как знамя,
и пусть что будет – будет с нами.
Красиво жить не запретит
чужого города петит.
И он с нас снимет мокрый слепок,
дождем со снегом напоследок.
И зная, что весь ужас быта,
не отшибает аппетита,
но сердца память отшибет,
по городу пройдемся, втуне
дыша мечтами о фортуне,
когда последний час придет.
Теплая вентиляция на входе подняла наши гирлянды. Толпа осаждала винный прилавок. Оказывается, на дворе было 23 февраля. Олег двинулся в народ: "Посмотрите, что за чудо эти шарики ОТТУДА!" Люди хмурились и отворачивались. На нас двинулся отряд продавцов-практикантов комсомольской бригады. Олег проколол один из шаров, и тот громко выстрелил, оглушая нас и наступавших. Мы выскочили за дверь и побежали по длинной улице, подпираемой с двух сторон качающимися пьяненькими гуляками. Никто нас не преследовал, и все равно домой мы решили не возвращаться. Рядом открывался серый припорошенный свежим снегом пустырь, где были навалены выброшенные из магазина ящики и картон. Мы думали развести костер и погреться, а утром пойти на вокзал и попытать счастья у судьбы. В те времена еще можно было путешествовать без денег. Если повезет, то проводники пускали бедных студентов, каковыми мы не были, но за которых могли с легкостью сойти. Сколько городов мы уже объездили вот так, распластавшись на третьей полке под нависающим потолком каморки проводника.
Поезд в Кишинев уходил в полдень. Над нами была красноватая луна. Несмотря на холод, мы радовались, что все кончилось так, а не иначе. Мы лежали друг подле друга и не шевелились.
– Ура, – сказал Олег.
– Угу, – ответила я.
Мы не заметили, как подъехал воронок и остановился невдалеке. Из него вышел кто-то. Мы слышали только брех собак с другой стороны пустыря, где тянулись бесконечные заборы. Собаки лаяли громче, одна даже завыла в предчувствии беды. Но мы уже спали, съежившись на картонных коробках рядом с потухшим костром. Я почувствовала, что Олег встает и попыталась разжать глаза.
– Ты куда?
– Так... я сейчас.
Я снова впала в тяжелый мерзлый сон. Проснулась на рассвете. Сзади высился огромный транспарант: "Свалка мусора запрещена!"
Сначала на четвереньках, потом на своих двух я медленно пошла в сторону города. Больше я никогда не видела Олега.
Олега выслали из страны, и шесть лет спустя он покончил с собой, повесившись в подвале собственного дома.
Стас так и ходит по белу свету. Его тоже выпустили за границу, и он быстро уехал. Жил в Америке, потом завербовался фельдшером в американскую армию и уехал в Германию. Сначала у него была русская жена и двое русских детей – девочка и мальчик. В армии он работал медбратом и делал массажи. Так прошло восемь лет. Во время войны в Персидском Заливе он пропал без вести. Его считали убитым, но спустя два месяца по окончании войны, он снова возник в городе Мюнхене, где стал ходить на нудистский пляж, прикрывая лицо русской эмигрантской газетой. Газета называлась "Русская мысль". Наверное, он ждал, что по этому признаку его опознают и дадут новое задание.
Осенью 1989 года Стас познакомился со своей второй женой. Ульрика как раз надумала брать уроки русского, чтобы ехать в Россию изучать живопись. Он стал ей давать уроки за еду и ночлег. Она работала официанткой в кафе, где собирались кое-какие русские и беженцы из Восточной Германии. Этим новым людям Стас не пришелся там по душе. А они ему еще меньше. Тогда он уговорил свою будущую жену уволиться и стать натурщицей в художественной школе. Вскоре они открыли свою домашнюю фирму: он давал уроки русского, делал массаж и фотографировал, а она рисовала портреты. Но то ли она была не Модильяни, то ли его русский с годами ухудшился, но в результате они прогорели. Ульрика родила ему еще детей. Она снова работала в кафе, а он сидел с детьми, потому что на няньку им не хватало. Во время ее последнего отпуска он отпросился на две недели съездить в Кишинев. Стас поселился в родительской комнатушке и первым делом нашел в диване рукопись с планом мятежа, которую спрятал перед отъездом в Питер в тот последний сумасшедший год. Он нашел рукопись в целости и сохранности. Отпечатанные на машинке листы лежали в недрах дивана, на котором недавно умерла его мать.
После ее смерти он так и остался лежать на этом диване, с потертыми плюшевыми боками.
Таким я вижу его и сегодня из не слишком прекрасного далека. Стас лежит на диване голый. Он зябко заворачивается в свое детское одеяло, когда в дверь звонят, смотрит в глазок и снова ложится на диван. Другой мебели в комнате нет. Мать жила бедно, все постепенно продавалось и менялось на еду. Его тоже наконец догнал голод. Он никогда прежде не чувствовал голода. Что-то было в нем такое, что не давало голоду завладеть его разумом. Он жалуется мне, что в нем сломалась какая-то пружина.
– Что ты натворил на этот раз? – спрашиваю я.
– Я фотографировал обнаженных малолеток.
– Это запрещено делать.
– Но Аля, я же только фотографировал!
Я записываю на настенном календаре рядом с номером его телефона: "Выпутывайся сам". Если я запишу эту фразу, есть шанс, что я смогу ее проговорить в ответ на его просьбу приехать.
– Выпутывайся сам, Стас! – говорю я срывающимся голосом и не кладу трубку.
– Ты что, плачешь? – печально спрашивает он.
Я киваю в ответ головой. Сквозь земное ядро, сквозь толщу океана он видит меня, как это было в детстве, и повторяет: "Не плачь, Аля, не плачь!"
Он опять спокоен. Он говорит со мной о турах и ангелах, о встрече в сонете, о бессмертии, которое нам троим предстоит. Скоро он ляжет спать и увидит во сне маму, меня и Олега. Потом он увидит, как в дверь войдут четыре серыхи, подталкивая в спину, выведут нас во двор. Там он увидит длинную обледенелую улицу, по которой пройдут два худых мальчика и долговязая девочка в ботинках и полушубке, подгоняемые в спину собственными тенями. Он говорит, что не делал в жизни ничего противозаконного. Он говорит о красоте удлиненных детских тел, о безмятежности детских глаз. О покрытой серебряной изморозью палой листве Кишинева. Он говорит о счастье жить и быть свободными. Не представляю, как и чем он расплатится за этот телефонный разговор. Но знаю, что расплата будет.
От автора: Все персонажи данного произведения ирреальны.
Ситуация, описанная в рассказе, не имеет отношения к действительности и является запретным плодом авторской фантазии.