ЕВГЕНИЯ ГЕЙХМАН

 

Поэт, прозаик, филолог, журналист. Родилась в 1954 года в г. Киев, Украина. Училась в Ужгородском и Тартуском университетах и получила диплом филолога-русиста. Жила в Киеве. Долгие годы работала редактором в системе Академии наук УССР. В 1992 году эмигрировала в США. Живет в Филадельфии. С 1995 г. сотрудничает с русской редакцией Би-би-си. Публиковалась в периодических изданиях: журналах "Радуга", "Новости киноэкрана", альманахе "Побережье", еженедельниках "Советская культура", "Литературная газета", "Филадельфия", "Берег" и других. В 1996 году начала публиковать серию коротких рассказов из цикла "История истории". Работает программистом. В 2000 г. издала поэтический сборник «4» (совместно с тремя авторами).

 

СТАРЫЕ ЧАСЫ С БОЕМ

 

Наши старые часы долго и мучительно привыкали к новому месту. После их прибытия в Америку они довольно продолжительное время били робко, коротким и тревожным звуком, словно опасаясь возможного эха. Потом, потихоньку приспосабливая свои старенькие пружинки и колесики к голой, белой стене нашего апартмента, они осмелели, освоились и зазвучали полным голосом с низкими виолончельными раскатами. Я люблю их бой, он действует на меня успокаивающе и совершенно не мешает засыпать. А мой муж вообще не может спать, не слыша голоса часов, ведь он вырос под их бой.

Часы вошли в семью еще до его рождения. Его отец и мой тесть, которого я никогда не встречала в этой жизни – он умер задолго до нашего с его сыном знакомства – был человеком с воображением. Иначе он никогда не обратил бы внимания на старые часы, висевшие на обломке стены разбитого бомбой дома в немецком городке, через который его вела война. Старые часы продолжали идти – их жизнестойкость произвела столь сильное впечатление на моего будущего тестя, что он снял их со стены и пронес по всем своим дорогам до самого дома – до Киева. Часы тикали и били годами и десятилетиями, переехав в свое время с нами, молодоженами, под наш первый семейный кров. Наверно, им было нелегко через 40 лет менять привычное место, но у них оказался покладистый характер, или просто они были привязаны к семье – во всяком случае, поколебавшись, они вскорости зазвучали как ни в чем не бывало. А потом пробил час разлуки с домом – мы собрались в. эмиграцию. Конечно, мы и не помышляли о том, чтобы оставить часы одни – они должны были следовать за нами в багаже. Поскольку старые часы не представляли никакой антикварной ценности – были продуктом массового производства в Германии 20-х годов и в комиссионном магазине стоили 90 рублей, что было по тем временам вполне доступно – мы не предполагали никаких затруднений. Но в самый последний момент при отправке багажа таможенник, обладавший, видимо, повышенным чутьем на предметы человеческой привязанности, объявил, что наши часы являются произведением искусства и в этом качестве вывозу за границу не подлежат.

Муж вернулся с таможни убитый горем, бережно неся ящик с тщательно упакованными для дальней дороги часами. Понурившись, мы сидели над этой очередной утратой, стараясь уместить ее в длинном ряду унижений и обид, навлеченных на нас отъездом и как бы неизбежных. Но, видно, часам было не суждено покинуть семью. То же самое, кстати, произошло и с тетиной брошкой. От папиной тети, профессора-микробиолога, арестованной в 1947 году по делу генетиков и умершей в 1958 от полученного в тюрьме туберкулеза, мне досталась в наследство единственная семейная драгоценность – золотая брошка в виде бабочки с шестью бриллиантами на крылышках. Зная, что вывезти ее не удастся, я честно пыталась ее продать. Но брошка, по-видимому, чувствовала, что она одна такая в нашей бедной семье, пережившей все напасти ХХ-го века, и ни за что не хотела от нас уходить, особенно на пороге эмиграции. Несколько покупателей, предлагавших смехотворно низкие цены, на которые я смиренно соглашалась, в последний момент передумывали. Наконец, мы решили оставить брошку нашему другу, в надежде, что когда-нибудь, защищенные американским гражданством, мы сможем за ней приехать. В последний момент, движимая скорее обидой, чем здравым смыслом, бессильной обидой на страну, которая не только убила маленькую добрую женщину, но и не дает сохранить единственную реликвию в память о ней, я решила рискнуть. Тетя, завещала своей сестре – моей бабушке – подарить мне эту золотую бабочку на 16-летие. Она любила меня, тогда еще совсем малышку, и желала мне счастья. Энергия любви и добра, которой заряжены металл и камни, должна мне помочь, решила я, ведь существует закон сохранения энергии. Это была не бравада, а жест отчаяния. Знакомый ювелир уверил меня, что не найдется идиота, который принял бы за бижутерию бриллианты голландской огранки, каковые, несомненно, вывозу не подлежат...

Я приколола брошку к воротнику блузки и подошла к стойке таможни. Более того, я вписала ее в декларацию. Отчаяние наполняло меня холодной бешеной силой. Я ничего и никого не боялась. Дрессировщики хищных зверей называют такое состояние кураж. Они уверяют, что другое живое существо способно почувствовать кураж на расстоянии и ему не остается ничего другого, как подчиниться. Наверное, таможенник почувствовал мой кураж. Он скользнул безразличным взглядом по шести ослепительным звездочкам на воротнике моей блузки и подписал декларацию.

...Самолет рейса Киев – Нью-Йорк поднялся в воздух и стюардесса подкатила к нам столик с напитками. Мы с мужем переглянулись и взяли по бокалу вина. "Ты знаешь, – сказала я, – мне кажется, мы сделали это не только для себя. Ради наших умерших родных, которые страдали и мучились, но не могли уйти от судьбы, мы – уходим". Он задумчиво кивнул, и мы выпили в память лежащих в земле наших предков. А самолет набирал высоту, под нами плыла Европа. Стюардесса называла города, над которыми мы пролетали – их имена звучали отрешенно и сказочно: Стокгольм, Копенгаген, Шеннон... Но теперь мы знали, что они действительно существуют.

Через двенадцать часов наш самолет приземлился в аэропорту имени Джона Кеннеди. Нью-Йорк тоже существовал, в нем шел теплый дождик и свет фонарей расплывался желтыми кляксами...

В последнюю ночь перед отъездом к нам зашел попрощаться приятель, знаменитый дрессировщик хищников. Он был, как всегда, в промежутке между двумя гастролями – загнанный и веселый.

"Чем я могу помочь? – спросил он с порога. – Через месяц я уезжаю в Бельгию и Францию. Если надо что-то вывезти – никаких проблем! И положу в клетку к тиграм – ни один таможенник туда не сунется!"

И мы отдали ему наши старые часы.

...Прошло два месяца. Холодным и дождливым, смутным ноябрьским днем мы возвращались с курсов английского языка для новых иммигрантов. У дверей нашего апартмента лежал какой-то сверток. Я подняла его – внутри загремело. Обратный адрес был – Париж. У меня ёкнуло сердце. "Наши часы! – закричала я. Муж молча взял у меня посылку, прошел к столу, и не разогнулся, даже куртки не снял до тех пор, пока не склеил разбитый корпус, не собрал и приладил на место рассыпавшиеся детали. Он повесил часы на стенку и только после этого расслабился. Часы шли. Им понадобилось поехать во Францию, потом пролететь над океаном, чтобы вернуться в семью, и они все безропотно перенесли. Наверно, поездка с тиграми их порядком напугала, к ним не скоро вернулся прежний уверенный голос, но, главное, – мы снова были вместе.

Когда мы готовились к переезду в собственный дом, некоторые спрашивали: "А эти старые часы вы берете с собой?" Вопрос казался настолько неуместным, что даже не требовал ответа.

В гостиной нашего дома муж долго не мог выбрать место для часов. Понятно: ведь это уже не случайное пристанище, это семейное гнездо, где им предстоит провести долгие годы, и их место должно быть определено раз и навсегда. Наверное, и часы, видевшие первые годы нашего супружества, первые шаги нашего маленького сына, поняли, что это – навсегда, их странствия закончены, они у себя дома. Во всяком случае их голос с первого дня зазвучал виолончельно и раскатисто, совсем как в нашей бывшей киевской квартире.

...А мужу еще долго снились страшные сны, как меня арестовывают на киевской таможне за контрабандный вывоз государственного достояния. Но он тогда волновался зря. Наши семейные реликвии хотели остаться с нами – вот и все.