ЯН ГАМАРНИК

 

Прозаик, поэт. По профессии программист-кибернетик. Род. в 1967 г. в Киеве, Украина. Окончил Киевский ун-т, факультет кибернетики. Работал в АН Украины. С 1994 г. живет в Филадельфии, США. Работает программистом. Печатается в литературных изданиях.

 

ШАРИКИ

 

Они гуляли вдвоем очень долго, до темноты.

Отец наблюдал, как его двухлетний сын ловко управляет игрушечными машинками, возит их заботливо по асфальту, бережно разворачивает, почти как он сам свой Ford, когда пытается выбраться из автомобильной пробки...

Они гуляли до самой темноты, до такой темноты, что уже близорукий отец перестал видеть эти крошечные машинки. Но и после этого они гуляли еще и еще... Так, неторопливо передвигаясь, подошли они к подъезду соседнего дома, к лестничным перилам которого были привязаны забытые кем-то шарики, наполненные легким газом.

– Шарики-и-и... – удивился мальчик, растягивая последний слог.

– Шарики... – повторил отец. – Я дам тебе их, если хочешь.

Он отвязал шарики и подал их сыну. Тот взял их – и в тот же миг забыл о своих машинках, об отце, обо всём остальном в мире. Мальчик потянул за нить, и шарики забились над его головой. Он дернул еще раз и рассмеялся. Шарики повторили свой танец.

– Видишь, – сказал отец, – они хотят поиграть с тобой. Держи их крепче.

– Шарики... – повторил мальчик. И восхищение перед этими свободно парящими существами, радость от обладания ими, страх от возможности потерять их, соединились в его крошечном перепачканном кулачке.

– Папа, папа... Шарики, – говорил сын. – Шарики... Большие шарики...

– Не отпусти их, они ведь такие легкие...

Отец тоже смотрел на эти летающие островки, практически уже не различимые по цвету из-за глубокой темноты. Впрочем, один из шариков, кажется, был зеленым, как бесконечный лес около забытого дома, как все предметы из того простого и понятного времени...

Отец снял очки – и шарики увеличились в размерах, стали больше от неясности своих очертаний. Он коснулся ближайшего из них свободной от очков рукой, потом коснулся еще раз и сильнее...

– Папа, не трогай! Я сам... – обиделся сын и потянул, что было силы за нить, связывавшую шары. Потянул так сильно, что она выскользнула из его кулачка, освобождая сказочные легкие сферы, открывая им путь в черную надземную бесконечность... За какое-то мгновение поднялись они на недосягаемую для живущих на земле высоту, оказались где-то на далеком звездном фоне Большой Медведицы.

– Папа, возьми! Возьми! – закричал ребенок и вдруг заплакал. – Отдай... Папа... – повторял он. Отец успокаивал его, говорил что-то, что-то нереально – глупое, какой-то вздор о самолете, который непременно пролетит вскоре, поймает шарики и принесет их домой.

– Шарики!.. – звал мальчик. – Шарики!.. Ему было непонятно, почему папа не может вернуть улетающие шары? Ведь доставал же он закатившиеся под диван игрушечные мячики.

Отец надел очки, но увидел в небе лишь те мерцающие маленькие неподвижные шарики, которые исчезают только под утро.

После прогулки мальчик уснул легко, едва коснувшись подушки. Что-то мешало уснуть отцу, и он, вопреки своей воле, наблюдал, как гаснут прямоугольные оконные звезды на каменном небе соседнего дома, как разыгрывают свой спектакль кукловод-ветер и куклы-деревья, как уходит куда-то невидимая и не ощущаемая в дневном свете, а ночью вязкая и удушающая субстанция – время.

Примерно раз в полгода выпадает на долю отца такая ночь, когда он ощущает это страшное необъятное измерение, эту странную букву “t”, умноженную саму на себя в формуле свободного падения. Он чувствовал ее уже в восемь лет, когда, листая энциклопедию с лицами политиков и полководцев, вдруг понял, что смертен, как и эти бывшие люди, превратившиеся в изображение на плотной бумаге. Он чувствовал ее в университетские годы, когда мир для него взорвался компьютерами – и счет времени пошел на мегагерцы в секунду. И позже, когда рушился советский мир, а он обнимал свою будущую жену... Когда появился на свет его сын, а он боялся взять его на руки целый месяц... Когда все они бежали в Соединенные Штаты, потому что кто-то рисовал свастики на двери их квартиры и несколько раз пытался эту дверь поджечь. Когда были месяцы без работы, и время исчислялось днями до черты, когда на последний доллар будет куплен для ребенка пакет молока. Когда он нашел свою первую работу в новой стране, и время полетело быстро, как сырые заготовки для пирожков вдоль осей и плоскостей особой машины для их изготовления. Он работал тогда в пекарне, и американцы с отвращением смотрели из проезжающих автомобилей на него, идущего после работы пешком, перепачканного сырым тестом, обсыпанного мукой.

Через пару месяцев он нашел для себя настоящую работу по специальности.

Но был когда-то самый первый миг этого необъятного чувства времени, необъяснимого ощущения самого печального мирового направления. Тогда, двадцать лет назад, было ему столько же, сколько теперь его сыну, и был еще крепок дом детства, и лес в двадцати метрах от порога был границей мира. Что разбудило его тогда, в то забытое людьми навсегда, пятое время суток – между ночью и утром?.. Предрассветный дождь – последняя капля минувшего лета?.. Невидимый странник, заглянувший в окно...? Или зима, вдруг открывшая свое бесстрастное лицо?.. Впервые в жизни заплакал он тогда не от боли, не от голода и не от страха. Сделал он это так тихо, что даже мать не услыхала его, лишь за окном, в сером месиве дождя, потерявшая в осенних битвах все свои листья яблоня разделяла его чувства, кивала ему бесконечно долго и устало до самой последней минуты его печали, до тех пор, пока он не уснул, до самого рассвета...

Отец встает, идет в соседнюю комнату, ищет свои часы. Найти их непросто: ремешок потерян, нет времени купить новый. Наконец, находит их, силится разглядеть стрелки в темноте. Половина четвертого! Ночь уходит, в семь уже надо будет собираться на работу. Медленно, но угрожающе неотвратимо подступает головная боль.

– Папа! – вдруг зовет ребенок. Он проснулся и теперь стоит в кроватке, как маленький восклицательный знак.

Отец берет его на руки.

– Туда! – требует мальчик, протягивая руку к окну. – Туда!

– Там темно, – говорит отец. – Видишь, ночь еще не прошла...

– Туда, папа! Туда! – настаивает сын и бьется в руках отца. Ему не хватает слов выразить свою мысль. От досады он даже раза два увесисто шлепает ладошкой по отцовской груди. И вдруг он находит нужное слово, и уже почти сквозь рыдания, но все ещё отчётливо зовет:

– Шарики-и-и...

Затем как-то в одно мгновение успокаивается и засыпает, опустив голову на плечо отца, и уже во сне видит он свои шарики, летящие где-то над рекой Делавер, куда-нибудь к океану, видит их всё ещё верными себе до самой последней минуты, до тех пор пока он спит, до самого рассвета...

 

И ДРОГНУЛ ВРАГ...

 

В край Осьмидесяти островов

Мы уплываем.

Близким моим передай

Эту весть, о лодка рыбачья!

   Санги Такамура (802-852), "Песни странствий".

 

В апреле Шон потерял работу, дом пришлось отдать за долги, осталась одна мебель под открытым небом, потому что увозить её было некуда.

От дождя мебель всё же укрыли огромным куском белой материи, но никак нельзя было защититься от насекомых, живущих в земле. На пятый день, когда стало ясно что вся мебель в новую квартиру не войдет, Шон и Лора потащили диваны к мусорнику. Выбившись из сил, едва дотащили самый огромный из всех, тот, который они когда-то ждали почти год.

– Повезёт кому-то, не нужно будет так долго ждать, – пошутила Лора. – Завтра заберут его.

– Ничего, – сказал Шон. – Купим новый когда-нибудь.

Без мебели жить стало так же просто, как и двенадцать лет назад, когда они встретились на пляже в Доминиканской Республике. Тогда было тепло, были танцы, океан, тропики, любовь и перевёрнутое созвездие Ursa Major. "Ты думаешь обо мне?" – спрашивала тогда Лора. "Да" – отвечал Шон.

Это была неправда. За день до встречи с Лорой, Шон наблюдал как белая птица взлетала над зеленью джунглей.

Двенадцать лет назад год был тёплым, как та белая птица. Теперь даже в апреле шёл снег и под его тяжестью вороны не желали взлетать и уходили, переваливаясь, в сосновый лес на холме.

Лора работала во вторую смену в одном из престижных банков кассиром до восьми вечера. Шон тоже где-то работал, очень далеко от дома, но это было лучше, чем ничего. Шон уходил на работу в шесть тридцать утра, Лора возвращалась в девять вечера. С девяти вечера до двенадцати ночи они были семьёй О'Доннел – смотрели новости, ужинали вместе, строили планы на воскресенье. Лора работала и по субботам – поэтому воскресенье был единственным днём, днём Воскресения.

По воскресеньям они направлялись в парк, иногда выбирались в театр. Если спектакль был хорошим, Лора зажигала свечу в их комнате, и ночь, короткая сама по себе, сокращалась наполовину.

Если поход в театр надежд не оправдывал, Шон подсчитывал число воскресений в году и умножал полученную цифру на тридцать. Через несколько лет он вдруг стал умножать ту же цифру на двадцать пять, потом и вовсе забросил умножения и просто лежал и думал ни о чём.

Иногда звонил отец Шона, как правило, утром, когда Шон был уже на работе. Отца это не смущало, наверно, ему нравилось разговаривать с Лорой. Отец рассказывал, как он плавал в бассейне клуба, как он бегал трусцой в парке, как он открыл для себя какого-то японского композитора, как однажды ночью он видел комету, как ему нравится жить.

Мать Шона называла отца гугенотом, за то, что тот принадлежал к англиканской церкви и даже в день Святого Патрика, когда всё вокруг становилось зелёным, потихоньку надевал оранжевые трусы. "Бог накажет тебя", – говорила мать. "Один накажет – другой спасёт", – отвечал отец. Бог католический оказался более суровым – три года назад мать ушла навсегда.

Отец больше не надевал ни оранжевого, ни зелёного, только чёрное... Он вдруг стал слушать католические программы, потому что мать слушала их каждое воскресенье, и он привык, и даже иногда обращался к ней вслух.

Наверно, это не понравилось Богу протестантскому, и у отца воспалилась предстательная железа. По специальному катетеру моча отходила в небольшую пластмассовую ёмкость на боку. Бегать трусцой и плавать в бассейне отец теперь не мог, но ничто не помешало бы ему когда-нибудь увидеть комету.

Через несколько дней катетер сняли, но лучше от этого не стало, моча разрывала переполненный мочевой пузырь, причиняя ужасную боль. Срочно нужно было вновь ставить катетер, и Шон повёз отца в больницу.

В больнице пришлось ждать, так как не оказалось на месте медсестры, заведующей катетерами. Отец сидеть не мог и только ходил от стены к стене.

Иногда неслышно шептал что-то.

Потом вслух сказал:

– Я хочу в туалет... Я всего лишь хочу в туалет...

Потом заплакал.

Потом вдруг запел:

 

Явись, Господь!

И дрогнет враг!

 

К счастью, тут же появилась медсестра.

К осени отец поправился, кажется, это было осенью, но точно сказать нельзя – в холодный год не бывает ни весны, ни лета, ни осени.

Зато в холодный год хорошо видны огромные звёзды, которые никогда не падают, потому что не исполняют желаний.

Прошлой осенью в три часа ночи Шон вышел из дома, чтобы наблюдать поток метеоров – падающих звёзд. Ни одна звезда не упала тогда, и Шон вернулся домой больным, кашляя от простуды. Было это в Холодный Год, Ночь Первую.

Холодный Год не прощает свидетелей своего прихода. Свидетели должны замёрзнуть. Никто не должен видеть, как приходит Холодный Год. Свидетелям нет спасения, непременно покроются они коркой льда, и никто больше не услышит о них. Лишь один на миллион уцелеет, кто увидит Год Следующий, далеко, в галактике Андромеды или М18.

Лишь тот, кто способен увидеть далёкую М18, спасётся.

С той ночи Шон всё сильнее кашлял, во рту появился противный привкус, есть не хотелось... Вначале Шон верил, что это аллергия и скоро пройдёт. Потом свой диагноз поставил врач.

В день, когда это случилось, Шон купил книгу о строении и судьбе Вселенной.

Книга называлась "Краткая история времени", и времени в ней было очень много – миллиарды и миллиарды лет.

Но даже этого было недостаточно, чтобы предсказать, куда разлетятся галактики, когда умрут звёзды, придет ли когда-нибудь Последний Год.

Вечером вернулась Лора, и Шон долго объяснял ей, что такое время, и как непросто это понять, и как оно связано с пространством, где мы живём, вот с этим столом,  этими цветами в вазе, с озером, где можно увидеть ветер. И как время зависит от света. И почему свет иногда не идёт по прямой.

Лору это забавляло до тех пор, пока не заметила она чёрный переплёт "Истории времени".

– Что сказал доктор? – спросила Лора.

– Будем бороться, – ответил Шон.

И они боролись – шесть таблеток в день, уколы три раза в неделю, обильное питьё.

Но и время тоже боролось. Против.

Время выставляло против них тяжёлые понедельники, незаметные вторники, пустые среды, фальшивые четверги, невыносимые пятницы, упущенные субботы и маленькие, ничтожные воскресенья с прописной буквы.

Так продолжалось очень долго, но однажды, во сне, под утро, увидел Шон человека, поющего гимн ветру.

И дрогнул враг...