ГЕНРИХ ГАБАЙ

1923-2003

 

Кинорежиссер, прозаик, переводчик. Эмигрировал на Запад в 1972 г. Жил в Нью-Йорке, США. Окончил режиссерский факультет ВГИКа (маст. И. А. Савченко). Снятые фильмы: "Капитан старой черепахи" (совместно с В. Ворониным), "Зеленый фургон", "Лебедев против Лебедева", "Время счастливых находок" по рассказу Фазиля Искандера и др. Писал об американском кино и театре, сотрудничал с радиостанцией "Свобода".

 

КТО БОИТСЯ КРОКОДИЛА

 

Сказали: приближаемся к Сарасоте. Кое-как, не зная английского, Илья Львович это понял. Самолёт пошёл на снижение. Какие у них названия!.. Саратога, Сарасота, Окечоби... Не то что пошлые Бостоны и Спрингфилды. Понятно: у англичан не было индейцев. Вот вам: Америку завоевали, местный народ покорили, но хотя бы не отняли у него родных имён...

– Только что не отняли, – привычно съязвил Старый Эля, внутренний голос Ильи Львовича. – А много у них индейцев сенаторов, больших боссов?.. Вот поеду в резервацию и посмотрю.

– Нет, какое там сравнение, – упрямо возразил Илья Львович Старому Эле. – Наши-то гегемоны оттяпали у финнов кусок, и стали Келомяки – Комарово, Куоккала – Репино. Хотя, когда там жили Репин и Чуковский, им Куоккала не мешало. Царю, очевидно, тоже...

Снова вели они свою словесную войну – солидный, консервативный редактор детской литературы Илья Львович и отъявленный скептик и циник Старый Эля, как любили звать его близкие друзья, еврейским этим привкусом придавая редакционной жизни лёгкий дух фронды. Две эти люто враждующие личности с детства владели его душой и не хотели ужиться в одном теле – попробуйте прожить такую жизнь, не имея сил справиться ни с одним из этих типов!

В дороге всегда тянет на глубокие мысли:

 

В Детиздате хорошо,

А во Флориде лучше;

В эмигранты б я пошёл,

Пусть меня научат.

 

Патриоту хорошо,

А эмигранту лучше;

Я б в Америку пошёл,

Пусть меня научат!

 

Опять Старый Эля перешёл на свои «гэги» – озорные выверты, экспромты. Дочь к ним, конечно, привыкла, но сейчас, нагнувшись к его креслу, шепнула:

– Ну ладно, па... Уж не по возрасту ты циник. Что она, пассажиров стесняется? Так они если и услышат, русского языка не знают.

– А в чём же циник, в чём же циник? – пропел он. – Разве это я сделал страну такой, что в ней жить не хочется?.. Объявили: кончился соцреализм, а хари всё те же! Слава Богу, хоть полгода видеть и слышать их не буду!

Илья Львович был в гостях. Дочь и зять отдали ему два первых дня, ошеломили Нью-Йорком, а потом все дни были на работе: что-то компьютерное и неплохо платят. Жили они в районе, который был когда-то пригородом, парки и деревья вдоль улиц ещё остались, в окна их девятого этажа виднелись вдалеке серые глыбы Манхэттена. Днём Илья Львович оставался один. Сидеть у телевизора сразу наскучило: однотипные красотки, реклама или взмахи бейсбольной палкой. Для остального нужно знать язык. Его поколение к этому относилось халатно. На улице вокруг супермаркета и зеленых лавок крутились бухарские тётки и публика из южнорусской черты оседлости. Небоскрёбов здесь не было. Старому Эле показалось, что его молодые люди эмигрировали из Питера в сытую и скучную провинцию. Хотел бы он тут жить? А что тут делать «активисту детской работы», русскому литератору, хотя и еврею? Тут даже китайцы, и те по-английски говорят. Вот уж, действительно, язык мой – враг мой.

Когда молодой и воинственный зять Ильи Львовича заболел идеей покинуть Передовой Отряд Человечества и даже заразил ею его самоуверенную дочь, отец знал, почему ему с ними не по дороге: всё это хорошо до сорока лет. Когда он был моложе, тогда, не выпускали, уехал бы он, если б мог? Пожалуй, да...Он давно уже видел разницу между тем, как поют и как живут, как все в их редакции служили, дрожа и ожидая стука в дверь.

– Ну, не ври! – едко заметил Старый Эля. Он никогда не давал Илье Львовичу поиграть с любимой мыслью. – И не ври себе самому. Ты с перепугу так был предан воспитанию совдетей в верности хозяевам, что не хотел видеть, кто спускает тебе директивы – людоеды, которые всех твоих старших коллег пересажали, всю ленинградскую детскую редакцию! А ты с ними любезничал, шутки строил...

– Это ты шутки строил! На каждую директиву – анекдот. Что такое электрификация? Это социализм минус советская власть. Что такое социалистический реализм? Это реализм для социалистов!.. Звучало, как крамола, а на деле мирило всех с хамством, становилось забавным, милым.

– На меня у них тоже было досье!

– А разве союзников и холуев они не гнали по этапу?

– А если один конец для всех, не лучше ли было не прислуживать, не лизать у них пролетарскую задницу?!

– Жить-то надо было...

Ну вот, выжили... А теперь он летит посмотреть, как живут его дети в свободной стране. Присоединиться к ним ему уже поздно. Ну, в гости – может быть. Почему не посмотреть Америку... Но прилетел он не один, как ему нравилось шутить, а вдвоём со своим застарелым ревматизмом, который снова проснулся здесь, в сыром и по-осеннему прохладном Нью-Йорке. И дочь сказала:

– Слава Богу, ты приехал к моему отпуску. Виктор меня отпустит с тобой. Едем на озеро и всё пройдёт. Времени у тебя вагон, а понадобится больше, мы знаем, как это устроить. И вообще, может, хватит с тебя России. А литература и здесь найдётся. Даже детская…

И вот вам и Флорида, и горячее минеральное озеро. Окружённое пальмами и какими-то извилистыми деревьями с клочьями серых мочалок на ветвях – авангардный задник к «Русалке» или «Лебединому». Это круглое озеро шириной с Фонтанку считалось ещё у местных индейцев чудодейственно лечебным. Теперь вокруг него поселились украинцы, потомки разных эмиграций, и даже организовали небольшой городок с американским названием. Озеро обнесли сеткой и, заплатив свои пять долларов, курортник располагался на пластмассовом топчане или тут же лез в очень тёплую – 30 градусов по Цельсию – воду. Она пахла серой, и лечебные её элементы составляли целый список на табличке у входа.

Первое, что увидел Илья Львович, по озеру, держась берега, плыли корзины с цветами. Кучками они колыхались среди солнечных зайчиков, издавая по временам визг и женский смех. Потом он понял, что это дамские шляпы и среди них кое-где мужские панамы и фуражки. Бредя по плечи в золотистой ряби, общество оживлённо беседовало, дамы кокетничали. Лица их были расписаны боевыми  красками.

– Молодцы американцы, – сказал Старый Эля. – Всё лучшее берут у индейцев.

– А я вас спрашиваю, – на южнорусском наречии закричал американец в морской фуражке, – вы страховку на лифчики оформили? Эта ж вода очень едкая, мало ли что может случиться?..

– Ха-ха-ха! – дружно ответили шляпки и панамы, и Старому Эле стало весело и занятно.

– А приехал я назад, а приехал в Ленинград! – сказал он себе.

Дочь повела Илью Львовича вокруг озера к своему излюбленному месту. В беленьком кафе и за столиками вокруг него уже сидели курортники. Дочь высматривала знакомых. Устроились в углу декорации под огромной серой ивой, покрытой пыльными бородами каких-то добавочных растений. C топчанами и без них отдыхающие устраивались возле всех обещающих тень кустиков и деревьев. Когда, закончив беглую разведку местности, Илья Львович возвратился, дочь уже лежала под чужим кустом, и над ней колдовала, растягивая ей руки и колени, пожилая дама.

– Какая у вас кожа! – восхищалась массажистка, – мускулы... Прелесть! Какое тело!.. Да, у нас кожа, у нас тело! А у них тут только веснушки! Веснушки и костяшки!.. Они же есть боятся!.. Нет, когда она одета, я не скажу, она выглядит шикарно... Но на ней же платье, как на вешалке!..

– Это мой папа, – представила Илью Львовича дочь, – только что из Питера.

– Ой, – отозвалась дама – массажистка, – как там у вас живётся?

Оценив собеседницу, Старый Эля заявил:

– В ДЛТ есть все виды дамского белья.

– Слава Богу, – ответила дама, – а ведь не всюду радости. Вот, слушайте сюда, – она кивнула на русскую газету возле неё, – так грустно читать, знаете, вот пишет сам Жванецкий, знаете, этот комик, артист; говорит, – из Одессы все уехали, не с кем слово сказать. Такой город, и стал провинцией!..

– Да, погибла Одесса, – сказал Старый Эля, покосившись на дамского забавника в морской фуражке. – Лучшие её люди теперь здесь.

С берега тоже слышалось с южнорусским распевом: «А пусть она заткнёт своё хайло, какая тут ночная жизнь! Это ж нужно в Майами!»

Мимо них двигались два ярких гриба: тонкие голые ножки и цветные шляпки. Одежды на них почти не было. Могучий усатый кавалер нёс под мышками два топчана. Одна из дам в чёрной кружевной шляпе была жгучей смуглой брюнеткой с яркими глазами.

– А всё-таки хороша, – подумал Илья Львович. – Вот на такой бы жениться! Да, вульгарная, да, плебейская, зато сколько жизни, сколько женственности!

– А ты представляешь, какие интеллектуальные от неё будут дети? – ответил Старый Эля.

Дочь заметила его взгляд.

– Мы тебя ещё женим, – усмехнулась она. – Найдём тебе такую одесскую финтифлюшку, скучать с ней не будешь!

Отец уловил насмешку.

– Ты ничего не понимаешь в женщинах, – сказал он.

Теперь пели где-то у ресторана, по-русски доносились обрывки куплетов:

 

...и нежно гладит...

...мы с тобой знакомились

и спереди, и сзади...

 

Голоса утопали в смехе. С воды тоже подхватили пение – радостно, с визгом. Куплеты были довольно скабрёзные, «не для печати».

– Тут что, одни совковые эмигранты? – спросил Илья Львович.

– Да нет, – ответила массажистка, – всякие есть. И поляки, и австрийцы, и даже чехи.

– Что им, плохо у себя в Карловых Варах?

– Да это наши, американские чехи.

– А австрийцы?

– Наши, американские австрийцы.

– Ну и ну... – заметил Старый Эля. – Я-то думал, тут американские американцы.

– А они, когда с озера вернутся, будут американскими американцами, – сказала дочь.

– И эти будут? – он показал на поющих в воде.

– И эти.

Старый Эля лишь покачал головой. Ну, не глупо ли было лететь через океан в Новый Свет и встретить русских баб последнего разбора? Вошли в воду, тёплую, с какой-то зелёной мутью. Илья Львович нырнул – даже под водой слышались дурацкие частушки. Когда вынырнул, перед глазами смеялись орущие рты, в залитые водой уши ударили крикливые куплеты. Молодые бабы брели по грудь в воде отдельной кучкой, крикливой и радостной от того, что все вынуждены их слушать. И впереди всех смуглая красавица в чёрной шляпе. Илья Львович выплюнул струю воды.

– Ха-ха! – воскликнула красавица, – ну и крокодил появился! Да ещё плюется!

– А что вы хотите после ваших песен, – проворчал Илья Львович.

Бабёнки эти уже начали действовать ему на нервы даже не куплетами своими, а общим третьим сортом. Дама в очках, плывшая неподалеку, поддержала его:

– Что вы поёте, что вы кричите! Вы хоть понимаете, что на вас люди смотрят?

– Так я ж привыкла, что на меня смотрят, – нагло ответила красивая брюнетка, – не на вас же!

Какая-то американка, а может быть, австриячка покачала головой и сказала с осуждением по-английски что-то про этих "рашенс".

– Ви нот рашенс! – заявила красавица. – Ви джуиш!

– Да, велика честь народу моему... – подумал Старый Эля. Его уже безудержно потянуло на «гэги». Рядом плыла дочь со своим надетым на голову радио. Сорвав с неё наушник и обратив его в микрофон, Старый Эля зачастил:

– Раз-два-три, раз-два-три, товарищ Зюзькин, товарищ Зюзькин, докладывает седьмой! Обнаружена группа музыкальных контрабандисток! Даю координаты: минеральное озеро, город Саут Порт, Флорида. Высылайте спецгруппу! Я седьмой, приём...

– А-а-а! – завизжала смуглая красавица, – это он за нас передаёт!

– Стукач! Девочки, атас!.. Стукач по радио!.. – подняли крик бабёнки. – Ты, мусор, ты кто такой?..

– Вы нарушили закон! – строго ответил Старый Эля. – Контрабандно провезли музыкальный товар чужой страны. Разрешение есть?!

– А-а-а, девочки! Его Ка Ге Бе прислало!

– Всё скажете на следствии! – не унимался Старый Эля.

– Идём, не связывайся, – тянула его дочь. – Обычные девки из черты оседлости, Смольных институтов не кончали. Идём!..

Подошло время ланча. Ресторанные столики на крутом берегу над ручьем уже кишели отдыхающими, знакомые перекрикивались.

– Обрати внимание, – показала дочь на столбик с объявлением. – Предупреждают, чтобы никаких объедков сюда в ручей не бросали – можно привлечь крокодилов.

– Откуда крокодилы?

– А вот из этого ручья, что вытекает из озера. Даром что химией воняет, крокодилы не боятся. Водятся они, конечно, где-то там ниже, но на запах пищи могут приползти. В прошлом году один даже прямо в озеро заплыл, через загородку. Переполох был страшный, пожарных вызывали.

У выхода в ручей озеро образовало мелкий залив-«лягушатник», где бултыхались дети. Старый Эля с умилением посмотрел на малышей:

– Смотри, и тут моя публика. И кто-то для них пишет стихи и сказки – всё это без меня, без такого активиста детской работы!.. Хай, кидс! – крикнул он детям. – Крокодилов не боимся?..

– Сам ты крокодил! – крикнула по-русски одна из поющих баб. Они и здесь, в кафе, вели себя шумно и уверенно.

– Идём куда-нибудь в сторону, – сказал Илья Львович. – Я хочу отдохнуть от диктатуры пролетариата. Но свободных мест не виделось, пристроились тут же рядом.

– А-а, вот он, чекист! – объявила одна из девиц. – Этот, что песни запрещает . Ну что, вызвал своих мусоров?..

– Привыкли у себя людям языки резать! – подхватила другая.

Бабёнки явно шли на громкий скандал:

– Тут вам свободная страна!

– Кагебешник!.. Фашист!..

Илья Львович знал, что нужно отвернуться, уйти от них, пока не выкинул какую-нибудь штуку Старый Эля, но что-то бурно всколыхнулось в нём..

– Вот он, фашист! – кричала смуглая красавица, тыча в него пальцем, – так он теперь пришёл послушать, за что мы говорим! Ну, включай своё радио, стукач московский!

Илья Львович потерял власть над собой. Волна отвращения и ненависти вдруг спёрла ему дыхание, он схватил со стола чей-то фруктовый нож-пилу и замахнулся на мерзкую бабу.

– Ай, спасите! Хелп ми! – взвизгнула красавица.

Илья Львович пришёл в себя и бросил нож. Но визжали уже все девки-певуньи, соседи по столам тоже повскакали с мест, поднялся крик на всевозможных языках.

– А-а, ты, фашист, тебя прислали нам глотки затыкать, – кричала смуглая красавица, – а ещё тут бутерброды хаваешь! Она схватила бумажную тарелку Ильи Львовича с остатком сэндвича и швырнула её в ручей. Оставив недоеденные бюргеры и пиццу, сбегались отдыхающие. Дочь тянула отца в сторону от скандала, крича и объясняя что-то по-английски.

– Да, да, – поддержала её по-русски женщина в очках, – вы первые, вы сами человека довели! Ничего, мы все пойдём в полицию, мы расскажем, какие песни вы поёте, как ваша группа ведёт себя, какие вы позволяете выражения!.. Тут она перешла на английский, очевидно, то же самое говоря буфетчику и подбежавшей хозяйке кафе.

– Идиот! – сказал Старый Эля. – Нашёл с кем связаться. Теперь ты вляпался в историю.

– Это не от меня... – потерянно отвечал Илья Львович, – я и сам не знал. Что-то прорвалось во мне... Значит, так…

Дочь упорно тянула Илью Львовича в сторону, крича что-то по-английски окружавшим их людям.

– Я не знаю, что случилось, почему я не сдержался, – бормотал Илья Львович, покорно идя за дочерью, – там, в совке, все годы терпел хамство. А вот здесь прорвалось... Он сразу как-то обмяк и не переставал бормотать:

– Ну, всё!.. Всё к свиньям, всё крокодилу в задницу!.. Вызвала меня в Америку, а завезла в совковую провинцию, к родным идиотам!.. Думал ли я, что в Америке попаду в такую шайку, где меня до тюрьмы доведут… Привезла меня!..

На дочь он даже не смотрел, ответные упрёки его не интересовали. Случайно метнул взгляд – и у Ильи Львовича пошли мурашки по коже: на него смотрели глаза, полные боли и жалости. Так смотрит мать на больного ребёнка.

– Стыдно тебе валить на собственную дочь, умную и преданную тебе девку! – заявил ему Старый Эля.

Снова начинался их вечный спор, война за «дух личности»:

– Ты взрослый человек, – продолжал он, – так сказать, инженер человеческих душ. Должен был видеть, с кем имеешь дело. Не твоего круга люди – отвернись , не связывайся...

– Сам же ты начал играть с ними в радио! – отбивался Илья Львович. – Это твой розыгрыш завинтил этих баб.

– На этих шуточках мы всегда и держались на свой страх и риск, – напомнил ему Старый Эля, – и не валили на чужую голову.

– Может быть, может быть... – сдался Илья Львович, – а тут я слабака играю… И ему стало неловко перед дочерью и перед самим собой. Черт возьми, каким стыдом надо платить за минуту слабости!

Полицейский сидел на пластиковом топчане. Он был смугл, чернобров, с яркими белыми зубами, будто брат черноокой красавицы. Вокруг него тараторили бабёнки-певуньи. Их перебивали и вставляли свои замечания на дубовом английском женщина в очках, массажистка и другие курортники из лагеря приличных людей. Полицейский наводил порядок в высказываниях и записывал всё в листы, подколотые к дощечке.

Ответы Ильи Львовича переводила дочь, и через неё полисмен объявил, что Илья Львович имеет право ни на какие вопросы не отвечать, пока не вызовет себе на помощь своего юриста, но он сам, полицейский, не советует сейчас прибегать к адвокатской помощи. Пока что нужно поехать с ним в участок для разговора с сержантом.

– Начинаем с нижних чинов, – подумал Старый Эля, – кто будет в тюрьму сажать, полицейский генерал? Как он тут выглядит?

Сопровождаемый дочерью и галдежом курортников, Илья Львович шел на свою голгофу.

– Ничего, не волнуйся за меня, – говорил он дочери. – Может быть, это всё и к лучшему. Я у вас здесь так бы и околачивался на периферии, сбоку припёка. А теперь сама жизнь даёт мне такой небывалый материал! Что делать, надолго ведь не посадят, посижу в тюрьме в Америке. Такой опыт не каждому выпадает! Будем считать, что мне даже повезло...

– Перестань городить глупости! – зашипела на него дочь, но тут вступился Старый Эля:

– Уайльд, Шаламов, Солженицын. Видишь, в какой я компании. Может и справлюсь не хуже их. Будет пьеса, в крайнем случае повесть. Я оставлю тебе письмо в «Новый мир», пусть зарезервируют место... Вот мне бы надо с собой тетрадок и карандашей...

Массажистка закивала головой:

– Я вам сейчас достану, тут есть в киоске.

– Перестань, я тебе сказала! – закричала дочь. – Ты приезжий турист, никого не убил, никому не причинил убытка! Тебя просто в двадцать четыре часа вышлют обратно в Россию, вот и вся твоя пьеса!Я сейчас же позвоню Виктору, у нас друг, прекрасный юрист, и ты вообще ничего говорить не должен без него!

– Что же ты тогда будешь переводить? – спросил Старый Эля.

Полисмен молча подвёл их к потёртой машине с полицейским знаком, открыл дверцу и сказал совсем не по-английски: «Сидайте у кар».

– Вы даже по-русски говорите? – удивился Илья Львович.

– Та вже ж по-вкраиньски, – ответил полисмен. Тут же к машине подбежала массажистка, и, сказав что-то по-английски полисмену, протянула Илье Львовичу пластиковый пакетик.

– Знаете, – извинилась она, – тут блокнотов полно, а карандаши – только цветные крайоны, знаете, это такие детские грифеля всех цветов...

– Я хотел стать в тюрьме великим писателем, – ответил Старый Эля. – Придется стать великим художником, и вы в этом будете виноваты. Вовеки вам благодарен!

Полицейский дал им усесться и нажал на стартёр...

– Ну вот, – сказал себе Старый Эля, – попал на хохла-фараона. Уж он не откажется устроить тебе маленький погром.

– От я дивлюсь на вас, – сказал полисмен, – людина, я бачу, культурна. Що ж вы с циими дивками – та и за нож?

Ничего серьёзного Илья Львович не мог ответить, сказал только:

– Действительно, глупость... Это вышло как-то бессознательно, я даже и не знал, что так сделаю. Какая-то нервная вспышка... Доказать, конечно, невозможно... Они меня фашистом назвали – ну, на каком основании? Глупые, невоспитанные девчонки!..

– Слышали бы вы какую дрянь они несут в своих песнях! – добавила дочь.

– Та трошки слухав, – ответил полисмен, – люди теж говорили. Мы це усе визьмемо до уваги. Але з вами одно погано: може бути криминал чардж.

Сержант, их полисмен называл его «сардж», средних лет мужчина в штатском, просмотрел рапорт, составленный полицейским, потом с помощью дочери спросил:

–У вас когда-нибудь были конфликты с законом?

– В Америке?

– Вообще.

– В моей стране почти у каждого конфликт с законом.

– Почему? – удивился «сардж».

– Потому что перед великим государством все виноваты. Понять это нельзя пока не поживёшь там.

Их знакомый полицейский, очевидно, смекнув, о чём разговор, закивал «сарджу» и махнул рукой, чтобы закрыть вопрос.

– Вы не производите впечатления личности, склонной к криминалу. Как вы объясните этот случай?

– Не знаю... – сокрушённо ответил Илья Львович. – Не думаю, что я смог бы ударить её ножом. Это просто нервная вспышка. Когда тебя оскорбляют много лет подряд, когда-то терпенье лопнет. Ты скажи ему, – добавил Старый Эля дочери, – чтобы понять это, надо всю жизнь прожить в стране, где каждый начальник имеет право хамить тебе...

– Уэлл, – сказал сержант, – вам читали эти записи?

– Конечно, я сам их диктовал.

– Подпишите то, что вы мне сказали. Сейчас привезут женщину, на которую вы замахнулись ножом. Я хочу, чтобы вы с ней поговорили здесь, передо мной.

– Ну, всё, – сказал себе Илья Львович. – Здесь она наплетёт на меня весь уголовный кодекс. И что же дальше?.. Вышлют из Америки сразу в Большой Дом на Литейном. Конечно, американская тюрьма для литератора богаче, чем изгнание назад, в страну залпа Авроры. Да там меня сейчас и вряд ли посадят – буду ползать на дне общества как рыбье дерьмо в аквариуме... Нет, нужно добиться срока в американской тюрьме!

– Я тебе всю жизнь говорил, – сказал Старый Эля. – Не бери ничего всерьёз. Ведь для детей работаем... А ты вот и влез.

– Это ты влез! – рассердился Илья Львович. – На меня всю жизнь давили, – я молчал. А кто насмешки строил, анекдотничал? Ты был в редакции главным крамольником. Без тебя я бы здесь на этих баб и смотреть не стал!

– Ну, не ври, – ответил Старый Эля. – Сам же на эту красотку и глаз положил! Вот теперь бы, представляешь, тебя женить на ней! Страшнее казни не придумаешь...

– Не хочу с тобой разговаривать! – заявил Илья Львович. – Давай перед высылкой или тюрьмой навсегда разорвем отношения. Я охотно проживу остаток дней без тебя!

– И я также, – согласился Старый Эля.

Они сидели в приёмной возле дежурной полицейской девицы. Туда-сюда мелькали какие-то люди. Внезапно зазвонил телефон. Дежурная долго выспрашивала, вдруг разволновалась, нажала кнопку к сержанту.

– Что-то насчёт крокодила, – шепнула дочь. – Неужели опять? Из своего кабинета вышел «сардж», вид у него был озабоченный. Он обменялся с их полицейским несколькими фразами, тот поспешно вышел.

– Там произошло несчастье, – сказала шепотом дочь, – на эту бабу напал крокодил.

– Как это? – не понял . Илья Львович.

– Вот, им сообщают. Ты помнишь, она твой сэндвич бросила в ручей? Я же читала тебе предупреждение, – это нельзя!

– Ты бы ей почитала, – сказал Старый Эля, – кто ж теперь из этой шайки будет обвинять меня? Или все хором?

– Женщина эта не приедет, – сказал "сардж" Илье Львовичу, – с ней большая неприятность. Увозят в госпиталь... Нет, не по вашей вине...

– Она сама виновата, – сказала дочь и зачастила по-английски, объясняя, как понял Илья Львович, историю с брошенным в ручей сэндвичем. «Сардж» терпеливо дослушал её, сделал какие-то замечания дежурной, она записала, и сказал:

– Физических повреждений она не получила, но большой стресс. Пусть её подержат в госпитале, потом увидим, что с ней делать. Те показания, что она дала, требуют большой проверки... О’Кей, дело пока что отпадает, и мы, очевидно, его закроем, тем более, что вы не выглядите склонным к криминалу…Уэлл, наш полисмен сейчас отвезёт вас обратно.

– Ну вот, – развёл руками Старый Эля. – Вот и не состоялся мой тюремный подвиг... А счастье было так возможно, так близко...

– Не напрашивайся на второй случай! – сказала дочь. – Придётся обойтись без тюрьмы. Чехов обходился.

– Он был моложе, – сказал Илья Львович.

Они стояли у выхода, дожидались своего полисмена-украинца.

– А у меня тут будут внуки? – вдруг спросил Илья Львович. Дочь пожала плечами:

– Раньше ты не интересовался.

– Я не знал, где они будут жить. Прав был Шолом-Алейхем: каждый сюда привозит свою Касриловку. Вот тебе эти девки... А этот «сарджент» – из пуритан, которые сами нашли закон и нравственность. А ты заметила, – он вдруг усмехнулся, – что при конфликте личности и толпы у нас власти всегда на стороне толпы. А тут, видишь, не обязательно...

Озеро было пустынно. Курортники держались своих мест под кустиками, после всех злоключений не решив, очевидно, что делать. Сочувствующие встретили их, наперебой выспрашивая о произошедшем в полиции и рассказывая о крокодиле, – только сейчас увезли в госпиталь и его жертву. Но Илья Львович не вступал в беседу, он упорно шёл к детскому «лягушатнику», помахивая пакетом с блокнотами и грифелями.

– Хай, кидс! – кричал он, сидевшим у берега ребятишкам. – Дуем, арт!

– Ну, всё, – сказала дочь. – Он уже тут свой парень. И языка не надо! Старый Эля отрывал лист, другой и вместе с цветным грифелем вручал каждому ребёнку, напевая при этом:

 

Пенсил-шменсил, крокодил,

Он в Америку ходил...

 

Детишки по-своему подпевали ему и начинали что-то малевать. Те, у кого были. зелёные крайоны, рисовали крокодила...