ВАЛЕРИЙ ДАШКЕВИЧ
Поэт, прозаик, художник. Род. в 1964 г. в г. Никельтау на Урале. Окончил Московский полиграфический институт. На Западе с 1993 г. Жил в Нью-Йорке. Ныне живет в Филадельфии. Сб. стихов: «Ангел сумерек», 1998, «Сизый ворох Сизифа», 2001. Печатается в литературных изданиях.
СВАДЬБА
Мишка встретил их в центре, возле ДК. Он спешил домой из стройцеха – в субботу, как обычно, все валяли дурака, и Мишке удавалось втихаря улизнуть из уничтожающей беломор и балдеющей над в сотый раз слышанным анекдотом компании к своим фотопленкам, растрепанной общей тетради в клеточку и старой двухрядной гармошке, выпрошенной у худрука Юры после списания.
Мишке повезло – село словно вымерло. Оставалось свернуть в проулок и – задами до двухэтажки, чтоб никто из конторских не увидал да не «вложил» прорабу – тот и так скоро весь на слюни изойдет... Но тут от магазина засвистели, и Мишка увидел Серого с Индексом. Неразлучная парочка катила детскую коляску, осевшую под тяжестью груза. Столкновение было неизбежным, и Мишка повернул в их сторону.
Серый был как-то очень уж парадно одет, подстрижен и благоухал шипром за километр.
– Здорово, кентуха, держи кардан... – потная ладонь стиснула Мишкины пальцы, да так, что ему не удалось скрыть болезненную гримасу. Серый удовлетворенно ухмыльнулся:
– Ты че это... на своей лесопилке совсем в доску затесался, че ли? Корефан женится, а ты весь в стружках...
– Это прораб с него стружку снимает за деревянность! – Индекс, как всегда, не упустил случая продемонстрировать остроту ума.
Мишка проглотил пилюлю. Ладонь Индекса была холодной и вялой, как снулая рыба.
– Да я отпросился у прораба пораньше, хочу одну штуку спаять для... – сам не зная почему, начал врать Мишка, но Серый, похоже, его вообще не слушал.
– Во! У тебя, кажись, гармошка есть?!
– Ну... есть...
– А ты играш че-нибудь? “Цыгана” можешь?
– Привыкли руки к топорам!.. – вставил Индекс.
– Я все могу, не то, что некоторые, – огрызнулся Мишка. – А чего это ты, Серега, еще не женился, а уже с коляской разгуливаешь? Тренируешься, что ли?
– Ara, – заулыбался Серый, – разминаюсь я... Во! Смотри, какие у меня гантели!..
Он откинул матерчатый полог, и чрево коляски, до упора набитое бутылками “андроповки”, заиграло солнечными зайчиками, как сундук с самоцветами в фильме про Али-Бабу.
– Пахан боится, что водяры не хватит – твоих, говорит, друзей ведром не опоишь. Я Индекса гонцом заслал, а Верка ему не дает...
– Зато мне Лариска дает... – вставил Индекс.
– Не верю, говорит... – продолжал Серый, не обращая внимания на привычные шпильки своего оруженосца. – Пусь сами приходят, им, говорит, дам, а тебе – токо с двух часов... Короче, Мишк, бери гармозу и приходи гудеть. Не дай бог не придешь – Индекс нажрется и обидится на тебя... га-га-га!..
Мишка дипломатично заулыбался и стал ногтями вытаскивать занозы из рукава куртки.
– Ну, ладно, Мишк, не в обиду... Все ништяк... Короче, приходи к двум.
* * *
Мишка торопился. В несколько упругих прыжков одолев лестницу двухэтажки, выгреб из почтового ящика ключ и помятую районную многотиражку. Повертев газету в руках, вернул ее в ящик, тихо, как вор, справился с замком и, проскользнув в прихожую, осторожно закрыл за собой дверь.
На душ и переодевание ушло минут пятнадцать. На ходу причесываясь, Мишка прошел на кухню и обшарил глазами ее скудный интерьер. Его взгляд остановился на старом холодильнике “ЗИЛ”, к покатой груди которого осколком магнита была прикреплена записка:
СУП В ХОЛОДИЛЬНИКЕ ХЛЕБА НАДО КУПИТЬ Я УШЛА ЗА ЯГОДАМИ ТЕТЯ ЗОЯ СТАРОВОЙТОВА ОБЕЩАЛА КУПИТЬ ДВА ВЕДРА ЧЕРНИКИ БУДУ ПОЗДНО МЕЛОЧЬ НА СТОЛЕ МАМА...
Мишка не сдержался и хватил кулаком по этой самой мелочи. От вчерашней двадцатьпятки осталась одна “мелочь на хлеб”! Уж и не надеясь, он заглянул в нижний ящик стола и, беззвучно ругаясь, захлопнул его так, что мелочь слетела со стола.
Теперь придется искать материны заначки “на черный день”...
* * *
В ограде Серегиного дома толпились нарядно одетые люди, приглушенно переговариваясь между собой. “Незваный гость – хуже татарина”, – вспомнилось Мишке. Хотя почему же, я ведь “званый”...
Но среди гостей мало кто был ему знаком. Так, встречались на улице. В пестрой толпе выделялась массивная фигура Пал Палыча Быкова, которого Мишка не раз видел в кабинете прораба.
И впрямь, как бык – топорная работа... Да еще и работает заготовителем... – подумал Мишка, вспомнив почему-то репродукцию Аполлона Бельведерского из книги “Легенды и мифы Древней Греции”.
Мишка зачитывался “мифами” и не особо представлял себе работу заготовителя. Он знал только, что дочка Пал Палыча Ленка в школу с седьмого класса ходила в золотых серьгах, “печатке” и норковой шапке, а своему сыну, весной пришедшему из армии, Быков купил “Ладу” – “восьмерку”.
Неизвестно, сколько бы еще Мишка проторчал на углу, если б его не заметил запыхавшийся от спешки Индекс.
– Ты чего, как неродной?.. Чего так поздно? Иди сюда! – Индекса не интересовали Мишкины ответы. Они вошли в ограду и стали протискиваться сквозь толпу в глубину двора, к добротной свежесрубленной бане. Гармонь то и дело задевала кого-нибудь, и Мишка поспешно извинялся.
Из толпы послышался грубый женский голос:
– Да это Нюры-дворничихи сын, неужто не знаш!..
Мишка почувствовал, как загорелись щеки, но Индекс по-хозяйски небрежно распахнул дверь бани, и он нырнул в спасительный полумрак. Там уже сидело несколько здоровых парней, по-видимому, приезжих родственников Сереги. На полке теснились ящики с водкой, пятидесятилитровая цинковая фляга, вспотевшая крупными каплями, и таз вяленых лещей. Индекс сунул руку под полок, вытащил оттуда “дипломат” и исчез за дверью. Мишка стал искать взглядом – куда бы пристроить гармошку, но так и не нашел.
– Слушай, а ты не Паганини случайно? – серьезно пробасил усатый парень с опухшим лицом, и баня наполнилась гоготаньем. Мишка тоже посмеялся.
– На, жахни пивера! – Ему протянули бутылку.
Пиво было теплым, и на последних глотках Мишку передернуло от тошноты. Парни опять добродушно захохотали. В это время со двора послышался шум и несколько раз просигналила “Волга”, как понял Мишка по фанфарному звуку клаксона.
– Наконец-то... – донеслось из-за двери.
– О-ох... Колосники горят!.. – простонал усатый, поднимая с лавки свое огромное сытое тело.
На пороге появился всполошенный Индекс.
– Мужики, мужики, пошли места забивать! Мишка, бросай здесь “голяшку”... да брось вон на лавку – кому она на хер нужна!..
Компания вынырнула из бани во двор и расположилась поближе к дверям особняка, чтобы успеть потом занять удобные места. Жених с невестой уже кусали каравай у калитки. Мишка узнал в невесте свою одноклассницу Ленку Быкову, дочь того самого Пал Палыча, заготовителя, который стоял сейчас перед молодыми вместе со своей худой и непропорционально сложенной супругой. Лицо Ленкиной матери с ярко накрашенными тонкими губами выражало скорее раздражение, чем радость. Во всяком случае, так расценил Мишка блуждающие по ее щекам красные пятна. Церемония встречи свадебного поезда прошла очень быстро и почти без испытаний для молодых. Серега с Ленкой прошли в дом по ковровой дорожке. Гости сыпали им под ноги мелочь, потом, пропустив родителей, стали входить следом и рассаживаться за столами.
Индекс отлично ориентировался в этой суете. Они вместе с парнями из бани сразу заняли места поближе к выходу – чтобы можно было беспрепятственно бегать покурить и по нужде.
Мишка мельком поглядывал на стол – у него давно уже сосало под ложечкой.
– Да... роскошно... – невольно пробормотал он.
– Все как в лучших домах Лондона и Парижа, – самодовольно, будто в этом была его заслуга, прошипел Индекс.
Стол и вправду был царский. От разнообразных закусок и всевозможных салатов шел такой плотный запах, что Мишка несколько раз проглотил слюну. Были тут и жареные бройлеры, и даже пара молочных поросят с прикушенными бурыми язычками и по-собачьи сложенными под мордочками растрескавшимися розовыми копытцами. Хозяева стола не преминули выложить вне очереди даже эти “козыри”, дабы сразить гостей своим благополучием. В поросячьих спинах торчали огромные вилки, над блюдами колыхался парок. Меж холмами снеди торжественно и непоколебимо возвышались небоскребы бутылок с яркими иностранными наклейками.
Гости самоотверженно притворялись, будто стол их не интересует, и вообще – они пришли сюда поговорить. Разговоры велись о чем угодно, только не о свадьбе.
Когда суета утихла, наконец, появились Серегины родители. Им всучили большущие рюмки, и Ленкины родители тоже поднялись и пробрались поближе к центру пиршества.
В конце стола, зашатав “небоскребы”, вскочил рыжеватый прыщавый “дружка”, тоже незнакомый Мишке, и произнес сбивчивую непонятную речь, смысл которой раскрылся в конце фразой: “Давайте выпьем!”. Предложение было принято с искренней радостью.
И начались тосты – “за родителей жениха”, “за родителей невесты”, “за молодых”... После третьего тоста разговоры стали громче, лица – веселее, a “небоскребы” на столе сменились другими – только без пробок, и содержимое их сравнить со слезой было трудно даже после трех стопок.
Когда очередь провозглашать тосты дошла до гостей, Индекс привстал на полусогнутых, расплескивая содержимое рюмки на стол, вытянул руку в сторону новобрачных и почти прокричал:
– Давай скоря – горит нутря!
Мишка стыдливо потупился, но гости одобрительно загалдели. Шум застолья достигал уже штормовых баллов. Жених с невестой пили “Байкал” из длинных стаканов, после чего торопливо закусывали. Дружка, невесть как очутившись на другом краю стола, уже подружился с усатым здоровяком и что-то доказывал ему, отчаянно жестикулируя. Конец его ослабленного галстука скользил взад-вперед по “зимнему” салату, слизывая майонез и равномерно размазывая его по клеенке, защищающей скатерть. Индекс что-то бормотал в Мишкино ухо, но тот ничего не слышал, тупо глядя в одну точку – туда, где в углу, под плакатом “Не спи, жених, – сосед не дремлет!” дремал Юра-худрук.
Из хмельного оцепенения Мишку вывел визгливо-заигрывающий голос полной женщины, стоящей в дверях. На ее грушевидном животе почти горизонтально лежал до смешного крохотный кухонный передник, а в руках красовались бутылка коньяку и блестящий поднос с рюмкой чешского стекла.
– А-а ну-ка, гости дорогия, проздравим молодых... Попили, поели, таперя давайте...
Мишка нащупал в кармане заветный червонец.
– Да мы еще и ничего не пили... – заплетающимся языком возразил кто-то из гостей. – Водки-то нет у нас!..
– А это че?!
– А это я не знаю че... это не водка. Если это водка, тогда я – невеста...
– Надо ж – какие мы разборчивые!.. А ты вот выворачивай карманы – коньяка налью!
– А я и выверну – че ты думаш... Я ить могу... и вывернуть че надо, и ввернуть куда надо...
Бабий визг. Мужское ржанье. Запоздалый залп шампанского. И полетели на поднос разноцветные бумажки – в конвертах и без конвертов, с речами и без...
Пал Палыч встал, громко, чтобы сосредоточить на себе внимание, прокашлялся, и медленно вытащил из внутреннего кармана дорогого пиджака два серые сберкнижки.
– Это тебе, дочка... А это тебе... зятек... От меня и от Альбины Павловны вам по две тыщи... Живите по-людски!..
Последние его слова потонули в одобрительном гуле. Компания из бани, в том числе и Мишка, молча набросали на край подноса кучку “красненьких”, после чего стали, звеня посудой, подниматься со своих мест и протискиваться к выходу. Мишка облегченно вздохнул. Индекс выразил свою радость матерно – его давно приперло сходить кой-куда.
На улице был сильный ветер, но он никому не мешал. Двор сразу превратился в муравейник. Одни гости, обнявшись или похлопывая друг друга по плечам, продолжали застольные беседы, другие общались более оживленно:
– Я тебе покажу дуру!.. Ишь, рассупонился!
– Люд, да оставь ты мужика, пусь гулят – мужик ить...
В глубине двора жалобно застонала гармошка. Мишка бросил едва раскуренную примину и стал пробиваться на звук. У бани он увидел Индекса. Тот одной рукой держался за сруб, с трудом сохраняя равновесие, а в другой сжимал обрывок гармонного ремня. Двухрядка с растянутыми мехами валялась на уже изрядно покрытом окурками и плевками асфальте Серегиного двора.
– Ты что делаешь!..
– Ти-ха... Михайла!.. Давай музон...
– Да отдай ты ремень... Чего вцепился...
– Ни фига себе, оборзел Михайла!.. Ну, ты – конкретный чувак... Не залупайся – контужу, понял?!
Мишка стерпел. Взял под мышку гармонь и удивительно твердыми шагами направился к калитке. Двор заметно опустел, но его все же заметили и задержали несколько пьяных мужиков.
– О-о-о!.. Паульс!.. Давай “цыганочку” с выходом!
Пришлось привязывать ремень. Из-за узлов он стал короче, и поэтому гармошка “прилипла” к груди. Пальцы после всего выпитого тоже были не те, но Мишка все же решился сыграть свои, как он в уме называл, “вариации” на темы русских народных песен. Пальцы работали, но вариации почему-то получились грустными, и мужикам не понравились.
– Не-е... ты ить не на поминки пришел!.. Не-е!.. Митрич! А ну, давай! А ты учись, Паульс!
Шатающегося Митрича усадили на табурет и сунули в руки двухрядку. Митричу ремень не понадобился. Гармонь панически взвизгнула, как ущипнутая за гузно баба, и стала издавать однообразные, но сложные колена. Глаза Митрича то совсем закрывались, то щурились, как смотровые щели танка. “Во дает... – с завистью подумал Мишка, – Интересно только – как он умудряется играть и спать одновременно...”.
Тут из дому выскочила баба в смешном переднике и стала всех загонять за стол. Митрич с гармошкой остался на табурете, продолжая наяривать все те же рулады, как заводная кукла, которая уже не может остановиться, пока не ослабнет пружина.
Стол был неузнаваем. Появились голубцы, жареная рыба, сельдь “под шубой” и “Столичная”, причем с пробочками. Вот только рюмки исчезли. За столом глухо роптали.
С визгом вошла та же полная баба с пластмассовым тазом, наполненным стопками.
– Кому рюмки нужны? Недорого беру – по зеленому рублю! Ага – три рубля и спасибо опосля!..
Мишке рюмка не требовалась. Он думал теперь только о том, как бы скорее отсюда выйти незамеченным. После купли рюмок все потянулись к заветным небоскребам, и Мишка решил пробираться к выходу. Но не тут-то было.
– Куда! – усадила его на место полная баба. – А ну-ка, порадуем молодых, раскошелимся на пеленки для Аленки, на штанишки для Мишки... Кто имеет, тот не пожалеет!..
Поднос поплыл вдоль стола и затормозил возле Мишкиного носа.
– А ты чего съежился?! А ну, покажи, какой ты товарищ жениху! Ну, давай!..
Мишка застыл под взглядами жующих. Кровь обожгла лицо. Для чего-то он сунул руки в карманы брюк, потом медленно вытащил и сжал пальцами колени.
– Я... все... у меня... – он забыл человеческий язык.
– Да ну – врешь, поди!..
– Я... уже...
Баба не отцеплялась:
– Ба-а!.. Вот так друзья-а-а!.. – протянула она, повернувшись к молодоженам с нарочито распахнутым ртом.
У Мишки остановилось дыхание. Он почувствовал себя вошью под ногтем визгливой бабы. Вдруг чьи-то грубые пальцы впились в воротник его рубашки. Мишка резко повернул голову. Перед глазами расплывалась фигура Индекса.
– Ты че, козел, Серого не уважаешь?.. – взревела фигура, дернув Мишку за воротник. – Да я тебя!..
Мишка встал, и фигура исчезла. Потерявшего равновесие Индекса подняли парни из бани, усадили за стол и всунули в руку рюмку.
– Кончай... Все по уму! Мишку тоже насильно усадили. Над ним навис усатый и что-то бубнил, хлопая по плечу. Через мгновение все забыли о жадном гармонисте, только хлопанье по плечу продолжалось, попадая в такт ударам Мишкиного сердца.
– Горька-а-а! – завизжала баба.
– Горька-а-а-а! – застонали стены.
Мишка сдернул с плеча назойливую руку и, выбравшись из-за стола, яростно полез к дверям.
– Горь-ка-a-a! – настигло его в коридоре. Челюсть перекосило от тошноты.
– Раз... два... три... четыре... – Мишка добежал до бани.
– Пять... ше-е-есть... Слаба-а-ак! – ударило в уши, и он не сдержал рвоты.
Отдышавшись, Мишка зачерпнул из стоящей под водостоком бочки воды и сполоснул лицо. Ноги сделались ватными, казалось, будто в них впиваются тысячи иголок. Он доковылял до калитки, поднял лицо к небу – над селом плыли лохматые звезды. Мишка шагнул, споткнулся и упал, больно ударившись о землю носом. И тут его прорвало. Схватив голову дрожащими пальцами, он глухо, по-звериному заревел, судорожно вздрагивая всем телом...
В воскресенье молодожены проснулись рано. Вернее, это Ленка проснулась и растолкала Серегу. Новоиспеченный муж болел со вчерашнего “Байкала” и поэтому первое, что сделал, откупорил бутылку “шампуня”.
Ленка выглядела получше. Убедившись, что Серега ожил, она стала стягивать с себя измятый свадебный наряд и натягивать джинсы. Торопилась – скоро придут первые утренние гости, нужно их хорошенько “попарить”, а вся родня еще спит. Правда, основная часть денег была уже собрана и лежала в целлофановом пакете на столе. Серегина мать вчера называла сумму, но... деньги любят счет.
Ленка села за стол пересчитывать бумажки, а мужу сунула трехлитровую банку с мелочью, “подметенной” с пола.
Серега угрюмо высыпал деньги в супружескую постель и стал сортировать монеты, складывая их в кучки.
Серебро – к серебру. Медь – к меди...
1989 г.