ЕЛЕНА ПЕТРОВНА БЛАВАТСКАЯ

(До замужества – Фон Ган)

1831-1891

 

Знаменитая создательница мировой теософской доктрины (12 августа 1831, Екатеринослав – 8 мая 1891, Лондон). Ее бабушка, происходившая из старинного аристократического рода Долгоруких, была одной из образованнейших и талантливейших женщин своего века. Мать Елены Петровны получила известность как одна из первых защитниц женских прав в России (под псевдонимом Зинаида Р-ва писала романы). Незаурядной писательницей была и сестра Елены Петровны, Вера Желиховская. Когда ей исполнилось 17 лет, она неожиданно вышла замуж за вице-губернатора Еревана, Никифора Васильевича Блаватского. Вскоре Блаватская навсегда уехала из России. Она побывала в Греции, Египте, Индии, Непале, Тибете, Бирме, Персии и многих др. странах. Блаватская изучала коптские гностические тексты на Кипре, практиковала методы духовного транса с индейскими шаманами в Канаде, записывала рецепты у ацтекских колдунов в Перу и проходила обучение культа Вуду в США. В 1877 году в Нью-Йорке вышла в свет первая книга Блаватской – "Изида без покрывала", принесшая ей всемирную известность. В 1884 году у Елены Петровны в Лондоне вышли основные теософские труды – "Секретная доктрина" (1888), "Ключ к теософии" (1889) и "Голос безмолвия" (1889). Ее поэтические стансы из "Секретной доктрины" и "Голоса безмолвия" поражают как своей философской глубиной, так и высоким словесным мастерством. Она поселилась в Филадельфии в 1874 году, жила в Нью-Йорке и Лондоне.

 

РЕЗОНАНС

 

В шести верстах от Р., небольшого сибирского городка, стояла особняком усадьба Афанасия Петровича Изверцева. Места вокруг усадьбы были глухие и красивые, в основном, озера да леса. Изверцев, который в моло­дости разбогател на золотых и алмазных приисках, жил теперь среди этих лесов на покое. С ним жили еще пятеро племянников и племянниц, которых он взял к себе из жалости после смерти своего брата.

Из этих детей один мальчик по имени Николай особенно нравился Изверцеву. И поскольку своих детей у него не было, он решил завещать большую часть своего наследства Николаю. А также начал потихоньку обучать мальчика разным премудростям своего ремесла, надеясь что Нико­лай, когда подрастет, не только унаследует его землю, но и продолжит его приисковое дело.

Время шло. Изверцев все больше старел, становясь все более добрым и чувствительным в отношении к своим приемным детям. А дети росли, становясь все более требовательными по отношению к своему приемному отцу. И вот однажды самой младшей из девочек пришло в голову, что она должна обязательно научиться играть на скрипке. Своими приставаниями она довела доброго старика до того, что тот, не скупясь на затраты, выписал из Санкт-Петербурга скрипку и учителя, который бы стал обучать ее игре на этой скрипке.

Учитель, очень прямой и неразговорчивый немец, вскорости приехал в усадьбу, а вместе с ним приехала и его дочь, белокурая и золотоволосая Минхен.

Занятия решили начать, не откладывая, на следующий же день. Во время занятий Афанасий Петрович садился где-нибудь неподалеку от Минхен и слушал. После трех месяцев такого ежедневного совместного сидения с Минхен на музыкальных занятиях своей приемной дочери, Афанасий Петрович понял, что он безумно влюблен в Минхен и должен просить ее руки.

Ко всеобщему изумлению и к удивлению самого Изверцева в наибольшей степени, ни Минхен, ни ее отца не смутило то, что будущий жених был на тридцать с лишним лет старше предполагаемой невесты. И после недолгого размышления девушка и ее отец ответили согласием.

Вне себя от счастья, Афанасий Петрович занялся приготовлениями к свадьбе. Празднование замысливалось как шумное и многолюдное торжество. Для большего эффекта Изверцев придумал преобразить огромную пещеру, находившуюся неподалеку от особняка, в бальный зал и устроить там танцы после свадебного обеда.

В один из теплых майских вечеров, заполненных предсвадебной суматохой, Афанасий Петрович отправился в пещеру, чтобы подсчитать, сколько же туда надо будет поставить стульев, чтобы рассадить всех гостей. Слуга Афанасия Петровича, Иван, отправился вместе с ним.

Минут через тридцать после того, как Изверцев с Иваном ушли, оставшиеся в усадьбе услышали отчаянный вопль Ивана и все, кто в чем был, помчались к пещере.

Когда они вошли в огромный передний зал пещеры, где и предполагалось устроить свадебный вечер, ни Ивана, ни Афанасия Петровича там не было. Через несколько минут Иван, весь дрожащий и мокрый с головы до ног, появился откуда-то из бокового тоннеля и рассказал о том, что произошло.

Оказывается, накануне кто-то сообщил Изверцеву о том, что тоннель, ведущий влево от главного зала, выводит к огромному озеру, которое настолько велико, что на нем можно было бы устроить лодочное веселье в день свадьбы. Эта идея так понравилась Изверцеву, что он решил проверить это озеро, не откладывая.

Когда Иван и Изверцев прошли около шестидесяти саженей по боковому тоннелю, они, действительно, оказались около огромного подземного озера. Но тут из-за камня выскочила какая-то беловатая неясная фигура и столкнула Афанасия Петровича в воду.

Иван тут же бросился его спасать, но достать его не смог. Сколько раз он ни пробовал нырять, он не находил ни дна, ни тела своего хозяина.

Домашние, зная бесконечную честность Ивана и его привязанность к Афанасию Петровичу, ни на минуту не усомнились в его рассказе, хотя чувство странности всего происшедшего не оставляло никого ни на одну минуту.

На утро из Р. был вызван уголовный расследователь, который обыскал комнату Ивана и нашел в стене клад из диких и полуобработанных алмазов, а также кое-какие семейные драгоценности. Иван поклялся перед иконой, что он невиновен ни в краже этих вещей, ни в смерти своего хозяина. Несмотря на это, а также несмотря на то, что тело Афанасия Петровича так и не было найдено, Иван был осужден на смертную казнь.

Когда через несколько месяцев страсти улеглись и Минхен и ее отец собрались назад в Петербург, Николай, который по завещанию стал наследником почти всего богатства Афанасия Петровича, вдруг предложил Минхен свою руку и сердце. Минхен и ее отец и на этот раз ответили со­гласием. Свадьбу сыграли очень быстро, без всяких приготовлений и торжеств.

Через год Минхен родила мальчика, который был настолько разительно похож на Афанасия Петровича, что сходство это замечал всякий, кто был хоть сколько-нибудь знаком с самим Афанасием Петровичем.

Николай, с большой странностью и с весьма смешанными чувствами относившийся к своему сыну с первых дней его жизни, сделал все возможное для того, чтобы мальчик никогда не появлялся на людях.

Мальчик постепенно привык к своему одинокому обреченному положению, и когда немного подрос и научился от своей матери читать по-русски и по-немецки, стал частенько просиживать в библиотеке своего деда, где он залезал в огромное кресло Афанасия Петровича и так сидел це­лыми часами, иногда глядя в раскрытую книгу, а то и просто уставившись куда-нибудь вдаль неподвижными и немигающими глазами. В такие минуты его сходство с покойником становилось до такой степени ощутимым и жутким, что его собственная мать, теперь уже изрядно потолстевшая и по­дурневшая Минхен, начинала креститься и шептать про себя молитвы.

Время шло, не отмеченное никакими значительными событиями, если не считать постоянных ссор между Николаем и Минхен. Николай, не находя себе никаких радостей в домашней жизни, весь отдался приискам и иногда пропадал из дома на целый месяц, скитаясь по лесам один или с каким-нибудь напарником.

Как-то он набрел на одного шамана, который пообещал что поможет Николаю найти такое алмазное месторождение, которое сделает его самым богатым человеком в Сибири. Дела у Николая к тому времени были в совершенном расстройстве. Почти все деньги, унаследованные им от Извер­цева, были прожиты, чему способствовали все возраставшие аппетиты Минхен, да и его собственная деловая бездарность в немалой степени. Короче, Николаю ничего не оставалось делать, как попробовать предложение шамана.

Едва переступив порог дома, шаман потребовал, чтобы к нему вывели маленького мальчика, присутствующего в доме. Мальчик сначала ужасно перепугался, увидев темно-коричневое, огрубевшее от погоды и все в ужасных морщинах лицо. Но шкуры и когти зверей, которыми шаман был покрыт с головы до ног, а также маленький изящный барабан, подвешенный у пояса, очень ему понравились, и они быстро стали друзьями.

Шаман предпочитал общество мальчика обществу любого взрослого в доме Николая и проводил с ним много времени. И Николай уже начинал подумывать о том, что вся его затея с поиском алмазов при помощи шаманского искусства была напрасной.

Шаман разговаривал с мальчиком обо всем на свете. И как-то он спросил у него: "Почему твой отец так странно к тебе относится?" Мальчик спокойно объяснил, что причинной такого странного отношения к нему со стороны отца является его сходство с покойным дедушкой, которого отец очень любил.

Узнав об озере, о пещере, и обо всех тех загадочных трагических собы­тиях, которые произошли семь лет назад, шаман немедленно вызвался установить точную причину смерти и найти исчезнувшее тело покойника.

Все с восторгом приняли предложение, за исключением Николая, который и так уже изрядно сердился на то, что шаман использует свою магическую силу совсем не на то, на что пообещал, и видно алмазов ему так и не видать.

Минхен же заупрямилась, как всегда, и чтобы настоять на своем, разослала приглашения остальным приемным сыновьям и дочерям Изверцева, которые жили с семьями неподалеку, извещая их о том, что такой-то человек, живущий у них в усадьбе, собирается точно установить причину смерти их отца.

Шаман, ни с кем не сговариваясь и ни о чём не спрашивая, назначил день точно на девять дней отстоящий от дня смерти Изверцева. В назначенное время все собрались у большой пещеры.

Никто не решался играть или праздновать в ней с того самого злосчастного вечера, так что вход уже густо зарос кустарником и вьющейся травой.

Расчистив вход и оказавшись в главном зале, собравшиеся решили было зажечь факелы, но шаман запретил это делать, настояв на том, что дневного света, проникающего сквозь вход, вполне достаточно.

Медленно, как бы в состоянии транса, все двинулись влево по небольшому коридору, который, согласно рассказу Ивана, должен был привести их к озеру.

Когда прошли шагов двадцать, оказалось, что дальнейший проход завален огромным камнем, упавшим с потолка. Кое-кто, испытывая явное чувство облегчения, предложил вернуться домой. Шаман наклонился к камню и каким-то ловким, почти незаметным движением сдвинул его в сторону, так что образовался очень узкий проход вдоль стены, позволяющий с трудом протиснуться внутрь взрослому человеку.

С нарастающим чувством страха, под женские вздохи и молитвы, собрание продвинулось еще на несколько шагов. Еще через несколько саженей по коридору, который слегка отклонялся вправо от основного левого тоннеля, все увидели озеро.

Оно и вправду было огромным. Света, проникающего через основной вход в пещеру, было уже совсем мало, но все же достаточно для того, чтобы каким-то совершенно непонятным образом отражаться от сводов и от поверхности воды и заполнять все пространство грота каким-то неземным свечением.

Справа от того места, где они вошли, свисала низко над водой небольшая каменная платформа, на которой шаман велел всем встать плотным кругом и крепко взяться за руки. Только тогда, когда взрослые выстроились и крепко уцепились за руки, слегка пошатываясь и от опасной близости воды и от предчувствия того. что сейчас должно произойти, Минхен заметила, что мальчик, которому она крепко-накрепко запретила выходить из своей комнаты, ослушался ее приказа и теперь стоял, прячась за спиной шамана и пытаясь отвязать от его пояса свою любимую игрушку, его "барабан духов".

Минхен, которая от страха была не в состоянии раскричаться на сына, как она это делала в обычных обстоятельствах, все же сдавленным и каким-то не своим голосом, попыталась заставить его уйти. Но шаман только рассмеялся над ее страхами. И смех его тут же был усилен и разнесен под сводами пещеры как гром во время летней грозы. И он сказал, что мальчик может остаться.

Бум-бум-бум-бум-бум... Медленно и как бы сонно, как бы нехотя загудел барабан под ладонями шамана, удобно рассевшегося в узком кругу между фигурами взрослых, почти превратившихся в деревья от своей неподвижности и покорности всему, что надвигалось.

Бу, бу, бу, бу, вдруг он забил часто и намного выше, как будто это было чье-то сердце, несущееся вскачь от ужаса преследования. И вдруг глаза Минхен, которая первая увидала это, расширились от ужаса, и она издала слабый вскрик. Мальчик, который до этого преспокойно сидел у колен шамана, вдруг начал увеличиваться в размерах. Как полуденный день в преддверии заката, он все вытягивался и вытягивался, пока не достиг роста взрослого человека. И тут все увидели, что это не сын Николая, а Афанасий Петрович Изверцев.

Изверцев улыбнулся всем, как будто что-то хотел сказать, а потом плавно и грациозно полу-пошел, полу-поплыл, сначала над небольшим участком платформы, которая отделяла всех от воды, а потом уже и над самой поверхностью воды.

Когда расстояние между платформой и кромкой воды было уже несколько саженей, фигура Афанасия Петровича вдруг издала какой-то странный захлебывающийся звук и начала медленно тонуть с протянутыми кверху руками. Когда вода закрывала его уже почти до пояса, что-то вдруг отчаянно забилось, заплескалось в воде и на том самом месте оказался тонущий сын Николая и Минхен. "Папа! Папа! Спаси меня!" Мальчик уже несколько раз полностью исчезал под водой и снова, с огромным усилием и с отчаянной мольбой выныривал.

Николай, вдруг пробудившись от оцепенения, резко повернулся к краю платформы и сильно оттолкнувшись нырнул прямо до того места, где мальчик в очередной раз скрылся под водой.

Вместе с Николаем и все присутствовавшие вдруг приобрели возможность двигаться и кричать. Пещера немедленно заполнилась воплями, то­потом, плесканием воды. Два брата Николая, умевшие плавать так же хорошо, как и Николай, бросились в воду на помощь. Ни Николая, ни мальчика достать не сумели.

Минхен, с чудовищным воплем протеста и ненависти, хотела было наброситься на шамана, требуя, чтобы тот вернул ее мужа и сына, но шамана в пещере уже не было.

Минхен, задыхаясь, помчалась вон из пещеры с тем, чтобы что-то сделать. Когда она подбегала к усадьбе, ее почти помутившееся сознание вдруг было привлечено звуками барабана, раздававшимися откуда-то из глубины дома.

Думая, что это шаман, она вбежала в комнату, собираясь было набро­ситься на него и растерзать его на части, когда она вдруг увидела своего сына, преспокойно играющего с барабаном духов и поющего при этом какую-то милую песенку.

Минхен кинулась к сыну, покрывая его слезами и поцелуями. "Мама, что случилось?" – спросил мальчик, ни о чем не подозревая, – "Ну, что? Теперь вы все знаете, что случилось с дедушкой?" И в глазах у него, как показалось Минхен, пробежало какое-то такое выражение, которое могло означать, что мальчик знает все и даже более того, что знает и видела сама Минхен. В то же самое время, она не могла не заметить и удивительную перемену, происшедшую с мальчиком с того самого момента. Его постоянная нездоровая бледность, сгорбленность, замкнутость, сведенные хмуро брови, короче все черты, которые делали его так похожим на маленького старичка и, вместе с тем на покойного деда, исчезли. Он начал часто сме­яться, играть, бегать на перегонки с деревенскими мальчишками, и даже, к огромному неудовольствию Минхен, лазать в пещеру и купаться в подзем­ном озере. Никогда никакие ночные страхи больше не мучили его, и если бы ей кто-то сказал, что этот ребенок тот самый мальчик, которого она родила семь лет тому назад, она бы ни за что этому не поверила.

Про Николая она в первый момент радости от того, что ее малыш остался жив, полностью позабыла. Когда она позднее спохватилась, кто-то сказал ей, что Николая видели вместе с шаманом по дороге от усадьбы в лес, и что Николай просил не ждать его раньше чем через месяц.

Месяц прошел, но Николай не вернулся. Минхен сначала очень горевала, потом привыкла. Через год с небольшим после этого ей передали небольшой сверток с алмазами – дар шамана.

                      Перевод с английского Татьяны Аист

 

 

АЛЕКСАНДР ВИТКИН

 

Прозаик, поэт, переводчик. Род. в Киеве. С 1994 г. живет в Израиле. Окончил Киевский пединститут и Хайфский университет по специальности французский язык и литература. Стихи и переводы публиковались в литературных журналах Израиля и Германии.

 

ВСТРЕЧИ…

 

Встречи, встречи, встречи… Сколько бывает их в нашей жизни: коротких и длинных, пустых и судьбоносных, делающих наше существование лучше или хуже, сложнее или проще? Одни бесследно стирает время, как в детстве волна смывала построенные из песка сказочные замки. Другие вплетаются в наше бытие, иногда прорастая насквозь, и тогда оставляя кровоточащую рану, которая, со временем, как шрам, заполняется инородной тканью.

Мы сидим в маленьком столичном кафе. Я почти типичный «новый русский» со всеми атрибутами этого понятия, включая квартиру в центре, дачу и «Мерседес». Это очаровательное создание, сидящее напротив меня за чашечкой ароматного кофе, дочь женщины, которую я возможно любил и которая почти восемь лет была неотъемлемой частью моего существования. Женщины, так неожиданно вошедшей в мою жизнь и так же внезапно ушедшей из нее, ни минуту не волнуясь о пустоте, оставленной ее уходом. Она вообще умела уходить: от того, предыдущего ко мне, от меня – к другому, легко и спокойно, без лишних слов и выяснений отношений. Обычный поздний звонок: «Прости, я выхожу замуж». «Прямо сейчас?» – автоматически спросил я. «Нет, через две недели», – мило ответила она, словно речь шла о поездке с подругой, словно не было сотен, даже тысяч дней и ночей проведенных вместе. «Вчера ты не говорила, что у тебя кто-то есть». «Все и случилось только сегодня, – засмеялась она и добавила, – Все к лучшему. Теперь, наконец-то, ты обретешь полную свободу, которой тебе так не хватало». Помню, как после ее ухода я бросился в разгул, увеличивая количество женщин, как алкоголик увеличивает количество спиртного, тупо ожидая, когда количество перейдет в качество. Впрочем, к обильной любви, как и к пьянству, я оказался неспособен. В итоге я женился. Женился просто так, потому, что надо было уйти от прошлого, а может быть доказать себе и другим, что ничего страшного не произошло и жизнь продолжается. Люблю ли я ее сейчас? Однозначно нет. Помню ли? Скорее вспоминаю иногда, давно уже без боли и обиды, вспоминаю как часть своей молодости...

Спустя год после ее ухода, я случайно увидел ее на остановке автобуса. Она и автобус? Вещи несовместимые. С первого дня нашего знакомства она и ее «Жигули» были для меня единым целым. Это сейчас женщин за рулем развелось, хотя большинство из них я бы и на пушечный выстрел не подпускал к машинам. А в те годы женщина за рулем была большая редкость и скорее повод для анекдотов, чем серьезный конкурент. Она же, в отличие от многих водителей обоего пола, не просто великолепно водила машину, ощущая ее каждой клеточкой своего тела. Без малейших признаков усталости она часами могла вести машину, наслаждаясь самим процессом вождения. Эта фанатическая страсть к движению объединяла нас не меньше, чем постель. Автомобиль был для нее живым существом, с которым она здоровалась, разговаривала, шутила, спрашивала совета. Иногда мне даже казалось, что его она любит гораздо больше, чем людей. И вдруг автобус. Это было так непривычно. Впрочем, все оказалось гораздо проще. Через два дня они с мужем улетали в Канаду. Навсегда. Напоследок полдня я поработал для нее водителем. Помню тающие в волосах снежинки, холодные губы. «Если бы мы случайно не встретились, ты так бы и уехала, не попрощавшись со мной?» «А зачем?». В этом была вся ее суть, но я всегда принимал ее такой, какой она была, не стараясь что-то изменить. Ее достаточно пытались переделывать до меня, подгоняя ее индивидуальность под свои примитивные рамки. В результате она вырывалась и уходила, продолжая оставаться собой. Впрочем, практика показала, что даже полная свобода не помогла удержать эту своеобразную натуру. Была ли она красива? Скорее да, чем нет, хотя даже понятие красоты, как и все остальное в ней, было неоднозначно. Как-то жена моего приятеля возмущалась: «Что вы все в ней находите? Ты же художник! Черты лица неправильные, для идеальной модели плечи слишком прямые, а талия слишком тонкая. Она вообще состоит из одних недостатков». «Но какое гармоничное сочетание недостатков. А гармония всегда прекрасна, особенно для художника», – парировал мой друг. Она действительно была великолепно сложена, изяществом форм напоминая старинный кувшин или гитару, кто что предпочитает. И совершенно потрясающая походка. Когда она впервые прошла мимо меня, я посмотрел вслед и пошел за ней, забыв обо всем: о предстоящем свидании, встрече с друзьями… «Можно я буду вас сопровождать?» «Юноша, вы соображаете, сколько мне лет?» «А какое это имеет значение?» Узкое бледное лицо, тонкий с горбинкой нос, удивительного зеленого цвета чуть раскосые глаза. Неожиданно низкий голос. Вначале мне казалось, что ее необыкновенная, прямо-таки патологическая сексуальность объяснялась редкой женственностью фигуры, непередаваемым сочетание девичьей тонкости со зрелой округлостью форм. Но это был лишь первый залп. Много позже, узнав ее ближе, я понял, что самым мощным орудием этой «Цирцеи» были глаза. Казалось, они состояли из миллионов разноцветных точек, которые, сливаясь, придавали глазам мягкий оттенок, напоминающий цвет болотной зелени. Но как обманчиво было это болото! Стоило лишь собеседнику, на свое несчастье, вызвать легкий интерес  этого монстра, как они загорались странным внутренним огнем, переливались, словно каждая точка жила своей отдельной жизнью, меняли цвет глаз от зеленого до почти стального. Иногда на свету в них вспыхивали яркие желтые искры, а зрачки превращались в маленькую черную точку, окруженную желто-зеленым ореолом. При этом, в отличие от многих женщин, она умела не только говорить, но и внимательно слушать собеседника. Слушать молча. И тогда казалось, что в целом мире существуешь только ты и ее глаза. Они всегда были разными, как и она сама. Помню, как на ее защите чуть подвыпивший пожилой профессор, глядя на ее танец, сказал мне: «Посмотри на эту гибкую извивающуюся фигуру и русалочьи манящие глаза. Запомни. Это женщина всех времен и народов. Она всегда будет сводить с ума и молодых и стариков. Женщина вне времени и вне возраста. Смотри, вот она танцует как древнегреческая гетера, а всего несколько часов назад ее блестящим выступлением были покорены наши строгие корифеи, вообще считающие женщину в науке морской свинкой – и не морская, и не свинка. Когда эта ожившая статуя выходит на трибуну, в ней видят женщину. Когда она начинает говорить – оратора и конкурента. У нее ясный мужской ум и при этом чертовски развита женская интуиция. Ты хоть можешь себе представить этот гибрид мужского ума и женской интуиции? Впрочем, кому я это все говорю, что ты в этом можешь понять?». Действительно, что? Мне было плевать, на то, что она талантливый ученый. Это скорее  мешало мне, часто отдаляя ее от меня. Я ревновал ее к работе, составляющей слишком большую часть ее жизни. Для меня она была просто любимой женщиной, иногда другом. Со временем я понял, что ей нравилось коллекционировать мужчин, раскладывая их в своей жизни по одной ей известным критериям, как коллекционер раскладывает свои трофеи. Это была игра, пикантная психологическая игра, частью которой был я сам. Это даже забавляло меня, придавая особую остроту нашим отношениям. И только однажды я сорвался, отказавшись играть по ее правилам. К этому времени я уже достаточно хорошо знал ее и приучил себя не ревновать, переводя все в шутку. И вдруг… Юбилей моего друга в дорогом новомодном ресторане. В качестве почетного гостя, выполняющего за столом роль тамады, был приглашен молодой поэт и преуспевающий драматург. Личность, на мой взгляд, довольно заурядная, хотя и  популярная. Фильм, снятый по его сценарию, только что вышел на экраны и вызвал много шума. Он раздражал меня с первой минуты. Раздражал всем: томным видом, слащавой красотой, манерой говорить, тихо, чуть растягивая слова, и особенно взглядом, странным ускользающим, словно проходящим сквозь тебя. Единственным приятным отвлечением была его спутница, на редкость красивая и эффектная молодая актриса с потрясающим бюстом. Свои тосты он произносил, чуть покачиваясь, ни к кому не обращаясь, словно делал одолжение окружающим одним своим присутствием. Он уже собирался уходить, ссылаясь на срочные деловые свидания и встречу с режиссером, пожимал руки, прощаясь с гостями, и вдруг замер на месте, словно пораженный ударом молнии. «Какая женщина», – выдохнул он и сел. Я знал ее много лет, но так и не смог привыкнуть к этому редкому таланту перевоплощения, удивительному женскому дару из золушки превращаться в принцессу. В этот вечер она действительно была неотразима. Светло-зеленое длинное блестящее платье, каким то чудом удерживающимся на одном плече, плотно облегало ее фигуру, мягко подчеркивая все ее округлости и изгибы. Глаза горели ярче, чем изумруды в длинных серьгах. Волосы, обычно рассыпанные по плечам, были собраны в высокую прическу, от чего лицо казалось еще более утонченным, но чужим. «Всем привет. Я предупредила, что опоздаю. Наливайте “штрафную” за здоровье именинника. Нет, нет. Только не воду. Я предпочитаю запивать водку шампанским». На нашего поэта было смешно смотреть. Куда девалась его скука и высокомерие? Он шутил и смеялся, рассказывал анекдоты, читал (кстати, даже неплохо и с выражением) свои стихи, и без устали танцевал. Заметьте, танцевал с моей женщиной, глядя на нее преданными собачьими глазами, совершенно забыв о своей спутнице. Самым мерзким было то, что он вел себя так, словно я был пустым местом. Лишь однажды, впервые посмотрев мне прямо в глаза, он с издевкой спросил, обращаясь только к ней: «Этот юноша с вами? А он не сможет проводить мою даму домой?». В заключение он поставил корзину роз к ногам моей возлюбленной и, требуя продолжения банкета, пригласил всех к себе в гости. Для меня это было последней каплей. «Давай уйдем, не прощаясь. Я больше не могу». «Без проблем», – был ответ. Да, она умела быть великодушной. Впрочем, это не помешало ей встретится с ним пару раз потом. Спокойно, без всякого чувства вины, она рассказала мне об этом. «Пойми, мне было безумно любопытно, чем же все это может закончиться. В итоге – ничего интересного. Нудный нарцисс. А эти звонки в два часа ночи? Ты же знаешь, я готова убить за прерванный сон. Впрочем, он посвятил мне свою последнюю книгу стихов. Уже хоть что-то!». Как ни странно, но я никогда не думал, что она может мне изменить. Вернее, не хотел думать.

Справедливости ради надо отметить, что не только особи мужского пола, но и многие женщины были абсолютно ею очарованы. Подруги буквально боготворили ее, хотя я абсолютно уверен, что она никогда не была способна ответить им такой же любовью и преданностью. Одна моя московская приятельница однажды сказала: «Ты даже не понимаешь, какое чудо имеешь. Смотри, то, что мы не ценим, всегда теряем». Какое мерзкое пророчество! По закону падающего бутерброда все плохое сбывается всегда. Впрочем, сейчас я не уверен, было ли это действительно так плохо? С ней я был другим. Лучше или хуже? Не знаю. Но другим. Возможно таким, каким она хотела меня видеть. В такой ситуации неизбежно приходится жертвовать, как минимум, частичкой своей независимости. Сейчас, спустя годы, я понимаю, насколько она была права, говоря, что своим уходом возвращает мне свободу.

Я смотрю на ее тридцатилетнюю дочь, вглядываюсь в черты лица, вслушиваюсь в ее голос, пытаясь найти сходство. Как быстро идет время! Моя нынешняя подружка моложе ее, а когда я впервые увидел этого ребенка, ей было столько же, сколько моей дочери сейчас. Забавно! Похожа и непохожа одновременно. Также очаровательно сексуальна. Иногда прорываются привычные жесты или знакомые интонации в голосе. Пытаюсь представить ее мать с такой вот короткой стрижкой. Временами, когда она слушает мою болтовню, на лице появляется до боли знакомое выражение насмешки и легкого снисхождения, так не сочетающееся с этими удивительно детскими глазами. Странно, по сравнению с нашей молодежью эта девушка непривычно скромно одета, акцент почти не заметен, однако сразу чувствуется, что она оттуда. Никак не могу понять, что же так разительно отличает нас от наших бывших соотечественников живущих там? Такое же чувство было, когда два года назад я случайно встретился с ее матерью в Праге, в отеле. Я отдыхал с женой и дочерью. Она приехала с мужем на какой то конгресс. Мы не виделись тринадцать лет, и все же, почти сразу, еще не видя ее, только по звуку голоса, произносящего непонятные французские слова, понял, что это она. Тогда я впервые увидел ее мужа. Все как в песне. Он действительно очень хорош: элегантная седина, выразительные карие глаза, при взгляде на нее до неприличия светящиеся любовью и обожанием. Она прекрасно выглядела, и они великолепно смотрелись вместе. «Знала к кому уходить, стерва. А ведь он всего на год старше меня», – подумал я автоматически. Она тоже узнала меня, поняла мое замешательство и всего одним запрещающим жестом решила все проблемы. Через час в номер позвонили, и мужской голос сказал, что в четыре часа меня будут ждать в баре. Это звучало как приказ. Как всегда она была чертовски пунктуальна. Парадоксально, но время, такое жестокое к моим сверстницам почти не оставило на ней своих следов. Все та же тонкая талия и великолепная шея с высоко поднятой головой, те же легкие изящные движения. Упругая грудь, как и раньше не обремененная лишними деталями туалета, просвечивается через тонкую, плотно облегающую кофточку. Прямая челка, знакомый разрез глаз. Разве что морщинки в уголках глаз стали чуть резче. Впрочем, ее они никогда не портили. Бокал вина, чашечка кофе, сигарета. Те же привычки, только сигареты стали тоньше, а вино дороже. Странное волнение. Не знаю, о чем говорить. Я закурил ее тонкую сигарету с ментолом и с непривычки закашлялся. Потом начал нести полную чушь о дорогих машинах, отдыхе на Канарах, новом офисе, молодой подруге. Она молча пила вино и слушала весь этот затянувшийся бред. Знакомые смешинки, появившиеся в ее глазах, прервали мой словесный понос. «Ты счастлива?» – вдруг неожиданно для самого себя выпалил я, понимая всю глупость и банальность вопроса. В ответ – смех. «Не обижайся, я смеюсь над собой. Я так часто думала об этом. Смешно, но только совсем недавно я нашла свое определение счастья. Понимаешь, за эти годы эмиграции я прожила целую жизнь, другую жизнь. Трудно сказать, лучше или хуже, но другую. Эмиграция меняет людей, иногда ломая их и обнажая самые неприглядные, обычно хорошо скрываемые черты характера. Иногда, напротив, она выносит на поверхность то лучшее, что есть в нас, что мы так часто боимся открыть даже самим себе. Как ни тривиально это звучит, но в жизни за все надо платить. За любовь, за успех, за материальное благополучие. И как часто цена бывает слишком большой! Да и можно ли оценить потерю друзей, разлуку с дорогими и близкими людьми или даже отсутствие за окном любимого дерева? Как трудно бывает осознать, что все это – навсегда. Не обижайся, тебе этого не понять. Раньше я была просто умной, а сейчас стала мудрой. Я научилась с приятной грустью вспоминать прошлое, но не жить в нем. А самое главное – я научилась понимать и прощать людей, и если и не любить, то, по крайней мере, быть к ним терпимой. Так вот счастье – это когда человек живет в гармонии с собой и окружающим его миром. Вдумайся. Гармония с собой – это когда ты здоров, не занимаешься самоедством, не завидуешь другим и радуешься тому, что у тебя есть. Когда утром ты встаешь в хорошем настроении, а вечером засыпаешь, не жалея о прожитом дне, даже если шел дождь, и ничего особенного в этот день не произошло. Гармония с окружающим миром – это в первую очередь гармония с близкими тебе людьми. Когда ты можешь рассказать обо всем, и тебя понимают. Но главное – когда можно просто молчать вдвоем. Ты знаешь, как это здорово уметь молчать вдвоем!? Не отдельно, замкнувшись каждый в свою скорлупу, а вдвоем, не мешая при этом друг другу мечтать и думать о чем-то своем, не посягая на внутреннюю свободу. Конечно, в идеале гармоничный окружающий мир включает еще и любимую работу, приятных коллег, «идеальных шефов и начальников». Но, поверь моему опыту, во многом и это зависит от нас самих. Если нельзя изменить, то нужно приспособиться или просто не замечать». Она резко встала, собираясь уходить, и как в старые добрые времена чмокнула меня в нос. « Подожди, ты так и не ответила на мой вопрос?» «Разве? Какой же ты все-таки глупый. Как говорят мои ученые коллеги, главное – это найти о-п-р-е-д-е-л-е-н-и-е понятию, а остальное дело техники. Ты еще не понял формулы счастья? Хочешь быть счастливым – будь им! Сделай хотя бы то, что зависит от тебя. Будь в гармонии с самим собой. Пусть тебя не волнует, что у кого-то больше денег, дороже «тачка», лучше квартира, моложе или красивее подруга, престижнее работа. Радуйся тому, что конкретно у тебя есть или нет. Например, отсутствие болезней, по крайней мере, серьезных, тоже повод для счастья. Понял? Дерзай! Мне пора. Меня ждут».

… «Мне пора. Меня ждут», – сказала ее дочь, резко подымаясь со стула. В эту минуту я понял, что такими удивительно похожими их делает не только выражение глаз. Они всегда верны себе, они всегда уходят вдруг, уходят от таких, как я, к тем, кто их понимает, и с кем можно молчать вдвоем. К тем, кто спокойно и с радостью отдает ей, единственной, свою свободу, ничего не требуя взамен, и, может быть, благодаря этому получая все, включая постоянство и верность «самой ветреной из женщин». А что остается таким, как я? Вечный поиск счастья? Хорошо она сказала о самоедстве. Знает ведь, ведьма, что это мое больное место. Нет, формула счастья у каждого своя, и я буду искать свое о-п-р-е-д-е-л-е-н-и-е…