ФИЛИПП БЕРМАН

 

Писатель, драматург. На Западе с 1981 г. Живет в Филадельфии, США. Участник лит. группы "Каталог". Кн.: роман "Регистратор", 1984 и 1991. Рассказы печатались: в журналах "Время и мы", "Континент", "Третья волна", "Стрелец", "Побережье", в антологиях "Русская Зарубежная проза" (Венгрия и Россия), «Филадельфийские страницы. Проза. Поэзия», 1998; "Антология еврейско-русской литературы. Два века двойного самосознания: 1801-2001", 2 тт., на английском языке, Лондон – Нью-Йорк, 2007 и т.д.

 

 

ДВЕ ЖИЗНИ

 

                                                                                   Асе

 

Джордан собрался поехать в Россию, чтобы усыновить ребенка. Хотя он и был из семьи типичных англосаксов, как говорят в Америке – воспов, но к России у него была тайная необъяснимая тяга.

Он жил в Пенсильвании, жена его умерла несколько лет назад, а детей у них не было. Он рассчитывал, что на процедуру усыновления уйдет не больше двух недель.

Когда он приехал в Новый город, ему объяснили, что российские власти не разрешали усыновлять здоровых детей. Такое было российское правило. Разрешалось продавать брошенных детей, но только больных. Если родители отказались от здорового ребенка, то такого ребенка брать нельзя было. Если ты хочешь усыновить ребенка, то усынови больного, а не здорового ребенка. Если ты такой благородный американец, то докажи нам это. Потому что, если вы богаты и живете хорошо, то уж будьте благородными до конца. Уж лучше они вырастут и сопьются здесь в России, чем жить в вашей Америке. Все-таки среди своих.

Нужно, чтобы они – американцы, нас сами попросили. Тогда они будут нас ценить и уважать. А если тебе все легко дается, то никто это не ценит.

Задарма каждый может ребенка взять и усыновить, хоть и больного, и уехать в любой американский штат, хоть в Оклахому, хоть в Айдахо.

А потом ищи-свищи наших родных любимых детей по всей Америке, а их уже и след простыл. А когда вырастут, то тем более.

Кем они могут стать в вашей Америке? Поджигателями войны? Дело, конечно, не в этом, наше правительство само разберется, кто поджигатель, а кто нет. Просто к детям привыкаешь, пока они тут растут. И даже начинаешь их любить.

Поэтому было постановлено брать с американцев за усыновление восемнадцать тысяч американских долларов.

Когда Сэм приехал в Новый город, его поместили в квартиру к одним хорошим людям. Жил в квартире Иван Сергеевич Ледников с женой Марией Васильевной.

Воды в доме не было. Воду собирали по ночам. Мария Васильевна включала кран в ванной и по каплям, за ночь, вода натекала в ванную на четверть. Это был 1996 год, почти конец двадцатого века.

– А где он двадцатый век? У нас он еще не появлялся, – говорил Иван Сергеевич, – живем, как в первобытнообщинном строе.

Мария Васильевна сказала Сэму, что если ему нужно спустить туалет, то он должен набрать воды из ванной, и если ему нужно воды для чайника, вдруг он ночью проснется и захочет чаю, или умыться, то он должен брать также натекшую за ночь воду из ванной и использовать ее. Жители открывали кран, и по каплям вода натекала за ночь на дно ванной. Так жил весь город. Это и была вся имеющаяся вода.

Люди, к которым поместили Сэма, действительно оказались очень хорошими людьми, гостеприимными и добрыми. Мария Васильевна сама готовила ему с охотой и с радостью. Она готовила ему жареную домашнюю картошку и русский борщ с мясом, ей сказали, что американцы любят борщ. А на второе были пельмени с маслом.

Когда Сэм предложил ей денег, Мария Васильевна покраснела и наотрез отказалась: они все-таки были старой, еще военной закалки люди, а не молодой русской мафией. Иван же Сергеевич ждал Сэма каждый вечер с обедом. Он хотел бы побольше его расспросить, какой в Америке была жизнь, по-настоящему, а не то, что писали в газетах. Сэму Джордану казалось, что доброта светилась в их глазах, так они были счастливы быть с ним и вместе обедать. Он подумал, что люди, жившие тяжелой жизнью, всегда добрые. Специальное агентство прислало Сэму книгу с русскими детьми. Там были их фотографии. Дома, в Америке, он подолгу смотрел эту книгу фотографий русских детей. Когда он доходил до одного безрукого мальчика, он останавливался на этой странице, долго смотрел на него и думал, что никто его никогда не возьмет. Потом он листал книгу дальше, и смотрел на остальных детей, которых он уже заранее всех любил. Потом он снова брал эту книгу, и опять смотрел на всех детей, листая ее страницы. Ему нужно было найти будущего любимого человека и уже жить с ним потом всю свою остальную жизнь. Он снова доходил до безрукого мальчика, долго смотрел на него и листал книгу дальше. Однажды ночью у него заболело сердце, это было за несколько дней до отъезда в Россию. Он встал, спустился на первый этаж в свою просторную большую кухню, которая была также обеденной комнатой для него, и зажег свет.

Большое окно из кухни выходило в сад. Он любил сидеть за обеденным столом и смотреть на зеленый луг, простирающийся за окном, который заканчивался метров через пятьдесят деревьями дикого леса. За полоской леса шел овраг, и там уже никто ничего не строил.

С правой стороны от кухни, если смотреть в сад, располагалась действительная обеденная комната. Там тоже стоял стол.

Но никто там, на самом деле, никогда не обедал. Из кухни в обеденную комнату вел широкий дверной проем. Слева же от кухни, шла большая общесемейная комната, заканчивающаяся красно-каменным древним камином. Кухню отделяла от каминной комнаты перегородка, которую Сэм несколько лет назад разобрал, и теперь он был одновременно всюду: он сидел за столом, перед собой видел зеленый сад с деревьями лесной полосы, слева общесемейную комнату с красно-каменным старым камином, а справа широкий проем в стене с куском обеденного стола, покрытого белой скатертью.

Иногда к Сэму приходила мать. Она стелила в обеденной комнате белую скатерть с осенними желто-зелеными цветами, ставила большую пустую супницу в центр обеденного стола, и расставляла тарелки для супа, а под них еще другие, более плоские – все как полагалось.

Из обеденной комнаты окно выходило в тот же, коротко остриженный сад-луг, и, когда всходило солнце, лучи его пересекали обеденную комнату и освещали ярким, льющимся из сада светом блестевшую белую посуду и белую скатерть с желто-зелеными осенними цветами.

Мать Сэма накрывала стол на четыре персоны. На своего сына Сэма, его умершую жену, считая, что она сидела всегда с ними, за одним столом, и на своего мужа, который в это время был дома, курил трубку и читал журнал Atlantic Monthly.

Она всегда считала, что умершая его жена где-то живет рядом, может быть под другим именем, и приходит к ним обедать, только от смерти она стала невидимой.

Но за столом оставалось еще два свободных места, поэтому она поставила еще два прибора для неизвестно кого, кто может стать вдруг членом их собственной семьи или оказаться в их доме.

С тех пор так и было: стол был накрыт на шесть человек, на Сэма, на его умершую жену, на отца и мать Сэма, и на неизвестно кого, кто может оказаться здесь когда-нибудь.

Когда же стол раздвигали, за ним легко могло бы расположиться и двенадцать человек, потому что обеденный стол был рассчитан на большую семью.

Но стол никто никогда не раздвигал, потому что после смерти жены, Сэм редко кого приглашал из старых друзей.

Мать Сэма также раскладывала вилки и ложки.

Возле каждой тарелки лежали еще салфетки с вышитыми блестящей шелковой нитью гладью – инициалами их древней английской семьи.

Да, в восемнадцатом веке их предки переехали в Америку из Шотландии. И шитые белой шелковой гладью инициалы теперь были их прошлой светлой и далекой от них жизнью.

Тарелки с пустой супницей так и стояли на белой скатерти, чтобы быть готовыми к будущему какому-нибудь важному обеду. Потом мать опять приходила, все снова раскладывала, мыла пустую посуду, чтобы она была чистая, когда понадобиться.

Сейчас, ночью, Сэм сидел за столом и смотрел в темное окно – сад. Перед ним на столе лежала книга с фотографиями русских детей. Он только накануне, вечером опять перелистывал ее страницы. Но теперь она была закрыта и смотрела на него тугой плотной красноватой обложкой.

Боль в сердце не проходила, и он выпил холодной со льдом воды. Он был сильным человеком – в университете Сэм играл в футбол, он был квотербэк, и боль внутри него была, будто привнесена кем-то, а не принадлежала его сердцу и телу. Сэм смотрел в окно, ожидая рассвета. Но сейчас там стояла сумрачная темнота, самое странное и неопределенное время жизни, которое случается перед рассветом. Чтобы лучше видеть темноту за окном, он погасил свет на кухне. Когда он это сделал, он вздрогнул от внезапного видения: внутри темноты осветилось быстрое чье-то движение. И когда он так подумал, за окном увидел он лицо своей жены. Это от нее шел свет и шло белое движение внутри сумрачной темноты, и лицо ее было рядом за окном.

Она сказала, что она живет в этом же мире, что и они, только у нее теперь другое имя. Может быть это мой сон, подумал Сэм, и все что с ним было – не случилось, не было сильной боли в сердце, и он не смотрел в темный ночной сад, а видит лицо жены и свет вокруг нее только в своем сне.

Боль теперь прошла, он подумал, вот от чего была боль: это жена его предупреждала; это она его любила и разбудила его, чтобы увидеться с ним, потому что только ночью она могла приходить в их мир. Он рванулся к окну и раскрыл его. Лицо не пропало, оно счастливо смотрело на него, и было рядом с ним, но когда он протянул руку, чтобы встретить и коснуться его, плоти там не было. Да, он все еще видел ее глаза и счастливое лицо, и от него шел теперь предрассветный свет.

Теперь настал новый рассвет, он оглянулся кругом, – откуда это все шло, и вместе с ним, с рассветом, все теперь исчезло кругом, и темнота, и белое ее быстрое движение, и исчезли ее счастливые глаза. Но что-то все еще было внутри него, будто он заглянул в другую часть своей собственной жизни, и он стал смотреть и искать, что же в нем светилось неизвестным счастьем. Сэм возвратился к столу, быстро, будто кто-то толкал его к своему любимому месту, где он всегда сидел и смотрел в сад, и откуда он видел красно-каменный старый камин, и зеленый коротко стриженый луг, и белую скатерть с осенними желто-зелеными цветами на ней. И тогда он увидел: на обеденном столе лежала книга, которую он смотрел только вчера, и сейчас она была раскрыта, и перед ним была теперь фотография русского безрукого мальчика, которого, как он считал, никто никогда не возьмет в свои сыновья.

Тогда он подошел к окну, надеясь увидеть глаза и лицо своей жены, которое только мгновенье назад еще было там. Нет, не было там больше внезапного быстрого белого движения и счастливых глаз, и счастливого белого лица его жены. Там шел уже настоящий полный красно-зеленый рассвет и восходило солнце. Теперь он вспомнил, что он проснулся от звона бокалов, будто это была их собственная свадьба, и его жена была в белом платье. Тогда он и спустился вниз, чтобы посмотреть в ночной сад. Боль в сердце полностью прошла, будто ее никогда там и не было, и он знал теперь кто это был и кто счастливо показал ему его будущую жизнь. Это она давала о себе знать из другой жизни.

И вдруг он вспомнил, что перед самой смертью ее, они договорились, что настанет один такой важный день, когда она сможет прийти к нему, только один раз, наяву, и, что она как-нибудь даст знать о себе, чтобы он знал кто она, если он вдруг ее забудет и будет жить с другим человеком. Когда же Сэм спросил ее, как же она сможет дать знать о себе, она посмотрела на него ясным чистым взглядом и сказала, что это будет звон их свадебных бокалов. Теперь Сэм понял, что это был не сон, а все, что он видел и думал, было с ним наяву. Он взял книгу с русскими детьми в руки и прижал ее к себе, как живого родного человека. Теперь он знал: оттуда смотрел на него его будущий сын, это был их с женой будущий сын. Когда же они будут здесь, они все вместе будут сидеть за столом, накрытым белой скатертью с желто-зелеными осенними цветами.

Наутро он позвонил в русское агентство, которое занималось устройством русских детей, и сказал, что он возьмет безрукого мальчика. Представитель агентства обрадовался, он сказал, что он показывал эту фотографию по всему Нью-Йорку, и никто не хотел взять безрукого ребенка. Через два дня Сэм улетел в Россию.

В Новом городе отчего-то некоторые дети рождались либо с деформированными ногами, либо без рук. Возможно, это было от общего химического отравления почвы или воды, но никто в точности не знал этого.

Сэму опять сказали, что у мальчика, его будущего сына, нет рук. Они это говорили опять и опять, чтобы потом не было бы никаких недоразумений.

Родитель должен знать кого он берет и с кем он будет после этого жить почти всю их жизнь. А то захотите деньги обратно, а поезд уже ушел.

Сэм спросил, а что стало с его, мальчика, родителями? Они, должно быть, погибли во время какой-нибудь аварии.

Заведующая сказала, что родители сдали мальчика в детдом, как только увидели, что он родился без рук, в первый же день его рождения.

Теперь Сэм еще больше хотел стать его отцом, хотя еще и не встретил своего будущего сына. Он хотел привести его в свой большой американский дом, выделить ему отдельную комнату и отныне проводить с ним все свое свободное время.

Сэм чувствовал будто душа его будущего сына, которого он еще не видел, теперь соединилась с его собственной душой, пока он ждал встречи с ним, и он хотел все сделать как можно скорее. Но возникло новое осложнение.

Заведующая сказала, что они не могут дать ему только одного этого мальчика. Если он хочет взять первого, то ему обязательно нужно взять и второго мальчика. Они дадут ему еще одного больного мальчика, потому что мальчики очень дружат друг с другом, и никто в детдоме не пойдет на то, чтобы разлучить два любящих беззащитных существа. У второго мальчика постоянные боли в сердце.

Они все время вместе, они любят друг друга, и она сама, заведующая, не знает, как она будет без них двоих жить, которых она лично воспитывала и берегла, потому что не очень-то много охотников ухаживать за двумя больными детьми. Один имеет здоровое сердце, но без рук, а второй имеет руки, но больное сердце. И делая все это для них, она их сама полюбила.

Так всегда бывает, если ты вкладываешь всю душу во что-то, то ты сама начинаешь это любить. Сэм подумал, что, на самом деле, все было не так просто. Дети действительно любили друг друга. И когда появился второй мальчик, это было счастье для первого. И это стало также счастьем для второго, у которого вдруг появился старший, как брат, мальчик, который сразу полюбил его и заботился о нем. Ясно, что в детдоме любили второго мальчика так же, как и первого. Правда, в Америке, в русском агентстве, ему говорили только об одном мальчике, фотографию которого он видел в книге русских детей.

Это про него он думал, что его никто никогда не возьмет. Заведующая сказала, мы всех любим одинаково, они перед нами все равны. Теперь он знал, что у него будет сразу два сына, только так он мог стать отцом первого мальчика, и это будут его сыновья навсегда, которых он будет любить. И он надеялся, что они будут любить его тоже.

Однако, его одолевали сомнения: его будущие сыновья были из совсем другой жизни. Трудность теперь состояла в том, что у него не хватало денег, чтобы купить двоих детей.

– Как это так, у американца, и чтоб не было денег? – простодушно спросила заведующая, – что-то не верится.

Теперь Сэму нужно было только найти деньги. Как говорится: это только деньги, а не человеческая жизнь. Он взял свой пенсионный фонд – двадцать тысяч, все что он накопил в нем за много лет, чтобы купить первого мальчика, теперь он называл его в своих мыслях старшим сыном. За него нужно было уплатить восемнадцать тысяч.

А второй мальчик будет его младшим сыном. И он будет братом его старшего сына.

Сэм пошел к людям, у которых он остановился. Он рассказал им всю свою историю, к ним приходила дочь повидать американского человека, и она знала английский. Они выслушали его и после этого долго молчали.

Потом хозяин, Иван Сергеевич, пошел за картошкой в сарай, где она хранилась в подполе. Каждой квартире выделялся свой небольшой сарай, где хранилась всякая нужная при житье утварь, а в подполе – все что удавалось заготовить из еды, картошка и квашеная капуста. Они собирались сделать картошку с селедкой, и у Иван Сергеевича еще была бутылка водки, правда, своего, самогонного изготовления. Через полчаса хозяин вернулся, в авоське он принес картошку. Потом он вытащил из бокового кармана пакет и положил его на стол. Он сказал, что у них есть тысяча долларов, это все, что у них есть, он может их взять, а остального, извините, у нас нет. В действительности, он пошел за деньгами, которые были спрятаны в подполе в сарае, а не за картошкой. Банкам никто уже не доверял: опять проведут какую-нибудь реформу, чтобы ограбить народ.

Сэм от смущения не знал, что сказать, но, конечно же, он отказался брать их деньги. Он очутился в другой жизни, по сравнению с которой он был очень богатым человеком. Теперь он знал, почему у него была тайная тяга к России – оттого, что в этой другой жизни жили эти люди. Пока жена хозяина варила картошку, Сэм встал и вышел на улицу. Стало уже совсем темно. Возле дома был редкий кустарник, но сейчас в темноте, казалось, что это сплошная стена. Он вглядывался в темный кустарник. Старое видение перед рассветом, дома, в Америке, снова пронзило его, ему казалось, что белое движение вновь появилось среди кустов, но сколько ни пытался снова увидеть ее лицо и глаза, ничего не получалось.

Он вспомнил глаза ее и лицо, за окном в саду, и он хотел снова увидеть ее сейчас. Он повернул за угол и пошел обратно к дому.

Дома, у людей, где он жил, к нему пришла счастливая мысль. Он придумал заплатить за второго мальчика кредитной карточкой VISA. В конце концов, покупка оформлялась легально через официальные российские финансовые, как сейчас говорят в России, структуры, так что можно было использовать кредитную карточку. VISA брала 12 процентов интереса и Сэм надеялся по приезде в Америку переодолжить 18 тысяч у своих друзей и родственников. Сэм достал свою визу и показал ее. Он объяснил, что сможет купить в рассрочку. У него было, по крайней мере, двадцать пять дней прежде, чем начать отдавать свой долг. На следующий день он сообщил о своем решении: он возьмет двух мальчиков. Было хорошо, что они любили друг друга, значит они будут хорошими братьями. Казалось, все теперь было решено, но дело все равно стояло на месте. Отправляясь в Россию, Сэм набрал полную большую спортивную сумку подарков. Куда бы он ни приходил теперь, он раздавал всем подарки, и все люди очень радовались этому. И он был рад, что они радовались.

Он раздал подарки всем. Единственно, кому он не дал подарков – это своему водителю Володе, который возил его всюду.

Правда, он платил ему около ста долларов в день за работу, за то, что он его возил, русские перестройщики умели брать деньги с иностранцев, но подарков он ему не дарил. От этого Сэму стало неловко.

Сэм залез еще раз в свою сумку и ничего там не нашел кроме своих старых сникерсов, которые он положил, чтобы по утрам бегать в России.

Ему говорили, что в России прекрасная природа и все удивительно красиво, особенно если бегать по лесным диким тропинкам.

Володя был доволен подарком и тогда стал с Сэмом больше разговаривать. Володя знал английский язык. Поэтому его и приставили к Сэму, чтобы посматривал за американцем. Сэм сказал ему, что дело его стоит, и он не знает почему. Дело надо смазать, надо дать бакшиш, вот почему оно стоит. Володя засмеялся. Надо дать взятку. У нас теперь на все есть рента жизни. И другой жизни быть не может. Когда ты платишь, то тебе дают жить. Так говорил Володя-шофер.

Заведующая сказала, что это была мечта ее жизни поехать в Америку.

Тогда Джордан позвонил в свое агентство в Америке и убедил их оплатить Александре Степановне поездку по всем домам, куда они насовсем отдали больных русских детей, чтобы она сама убедилась бы, как они живут в проклятой Америке.

Это была чисто американская идея: провезти ее но всей Америке, чтобы она сама убедилась, как в американских домах выращивают поджигателей войны. В Нью-Йорке сильно смеялись. Сэм подумал, что это и решило дело.

И, чтобы она сама прожила бы в каждом доме, от Нью-Йорка до Калифорнии, где жили русские усыновленные дети.

Теперь уже никакого бакшиша не надо было платить. Александра Степановна была счастлива вполне. Настал день, когда нужно было передавать детей Сэму.

Сэма привели в большой зал. На одном конце зала сидели все русские люди – служащие детдома, и все дети детдома.

На другом конце зала был только он один, Сэм Джордан, американец. Там была такая процедура.

Детей раздевали догола. Снимали с них всю русскую одежду,

Чтобы навсегда расстаться со своей прошлой русской жизнью. И, чтобы покупатель при свидетелях видел бы, что он берет.

Они говорили, что это так нужно, тогда жизнь в другой стране будет счастливой. И через весь зал голые дети шли к своему будущему отцу.

С другой стороны большого зала сидела толпа разных людей, а он, Сэм Джордан, сидел один на стуле с противоположного конца зала.

Сэм видел, как с его будущих детей сняли всю одежду. Один мальчик был большой, ему было семь лет. А другой мальчик был маленький, почти в половину меньше первого, своего будущего старшего брата. Ему было шесть лет. Но он был просто очень маленький.

Потом они оба, совсем голые, один был без рук, пошли через весь зал к своему будущему отцу. И Джордан мог видеть их тело полностью, как они появились в его жизнь.

Джордан видел, как они вместе шли к нему по деревянному русскому паркету. Паркет был натерт мастикой по такому случаю и блестел.

Когда же они приблизились, они сразу оба бросились к нему бегом, прижались к нему, не в состоянии обнять своего найденного теперь отца.

И они кричали Сэму папа. Им сказали, что их отец, наконец-то, нашелся. Когда летело-бежало к нему два тельца последние несколько метров, они кричали ему папа. Старший не мог протянуть рук к нему, чтобы обнять своего отца, а младший никогда не делал этого за всю свою короткую жизнь, и не знал, что надо обнимать своего найденного отца. Старший был почти дважды выше младшего.

Джордан обхватил их голые худые тельца, прижал к себе сильно, чтобы передать им свою любовь, и не стесняясь, стал плакать.

Потом он переодел их в новую американскую спортивную одежду: джинсы, тишорты, ковбойки, куртку и сникерсы.

Одевшись в американское, они навсегда стали его детьми. Люди с другой стороны зала теперь видели новых американских детей.

Джордан уезжал из России вместе со своими детьми американским самолетом, а Александра Степановна полетела более дешевым русским самолетом.

Когда Александра Степановна проехала по всей Америке и прожила в каждой семье, усыновившей русских детей, по четыре дня, она снова приехала к Сэму Джордану. Она прожила в доме Сэма тоже четыре дня. Она смотрела в коротко стриженный сад за окном, который заканчивался дикими деревьями ближнего леса. Она сидела на любимом месте Сэма Джордана за столом и смотрела в сад, откуда она видела красно-каменный старый камин, зеленый коротко стриженный сад, а справа от себя, в обеденной комнате, белую скатерть с осенними желто-зелеными цветами на ней. Она тогда сказала: теперь я ненавижу своих, что мы так плохо живем, что же сделали они с Россией! И я ненавижу вас, за то, что вы так хорошо живете, что у вас такой дом, и у вас два автомобиля и гараж с автоматически открывающимися воротами.

А зачем вам два автомобиля, у вас же нет жены? Она быстро подумала, уж не стать ли ей женой Сэма Джордана. Она прожила тяжелую жизнь, выжила, приспособилась, устоялась и устроилась в жизни, и оттого была сильной, ей казалось, что она может добиться всего, что захочет. По крайней мере, в Америке она уже побывала. А красивой она была от природы.

У нее была убежденность красивой и сильной русской женщины, что она сможет сделать с американцем всё что захочет, в том числе и влюбить в себя, если надо будет.

Когда она уезжала обратно в Россию, она расплакалась и целовала Джордана за то, что он взял двоих детей, а не одного.

Она ему сказала тогда, что она очень хотела спасти также и второго младшего мальчика и приписала ему два лишних года. В действительности, ему было только четыре года, а не шесть. Оттого он такой маленький. И Сэм Джордан должен это знать, так как он его отец. Кроме того, она не хотела оставлять его одиноким, так как дети любили другу друга.

Таким образом, она нарушила закон, и за это она может еще пойти под суд, у себя на родине, если кто узнает.

В России есть закон: не отдавать детей, которым не исполнилось еще шесть лет. Она улетела в Россию, а у Джордана появилось теперь сразу два его собственных сына. И вся его родня приходила к нему, чтобы познакомиться с ними и любить их. И его отец и мать любили их, как своих собственных настоящих внуков.

Теперь они садились обедать в обеденной комнате, где стоял стол, покрытый белой чистой скатертью с зелено-желтыми цветами на ней.

Он был накрыт на шесть персон. Там сидел Сэм, два его русских сына, отец Сэма, любивший читать Atlantic Monthly, и мать, мечтавшая, что когда-нибудь все шесть мест за этим столом будут заняты. Только место умершей жены Сэма было пусто, и там всегда стояла чистая посуда, ожидавшая ее.

Мать Сэма была уверена, что когда-нибудь она появится из другой своей жизни, и вместе с Сэмом, они окажутся все вместе со своими русскими детьми.

 

 

БЕЛЫЕ КОНИ

 

Американская жизнь совсем другая, чем русская.

Нет русской просторной бездвижности, когда утром встанешь, посмотришь за окно, там дождь моросит, будто вечный, уже редкие листья деревьев, будто вырезанные из ржавой жести, приплюснуты к стволам дождем, к почерневшим ветвям, а те, что давно отлетели, толстым слоем устилают лесную давно неезженную дорогу.

А если проедешь по ней, то облипнут колеса листьями по протектору покрышки и по бокам, а из-под колес будут лететь слипшимися вялыми пластами.

А если пойдешь по ней, оскальзываясь под дождем, то налипнут на сапоги и принесешь в дом запах мокрого леса, раздавленной сапогом грибницы и русской осени.

И глядя в окно, думаешь, что так теперь будет всегда, и что будто мир остановился, что никакой жизни больше не будет, кроме дождя, мокрого леса и налипших листьев.

Мокрая осенняя вечность.

Снимешь сапоги у порога. В портянках пройдешь по дощатому чистому полу.

Хорошо бы сейчас печку затопить да пожарче, чтобы дрова еще не были бы сырыми, а сухая береза.

Тогда есть у тебя, хотя и осеннее и грустное, но счастье.

Да дощатый пол был бы чисто вымытый под ногой.

Да портянки сухие из белого полотна. Вот это и есть счастье тогда.

А если пол со щелями, идет оттуда предзимний холод, да сапоги набухли мокротой, а когда высохнут, то останутся не разогнутым железом стоять у печки, тогда выпьешь одним махом стакан. Пробьет жар насквозь.

Я видел: человек взял вчерашнюю холодную картошку, посыпал ее сольцой, чтобы к месту после стакана была.

Я видел: человек зашел в сельпо, выловил последний соленый огурец из бочки, толстый чуть со слизью, и припас его назавтра для стакана.

Этот человек был я.

Теперь есть горбушка черного хлеба, картошка с сольцой да огурец.

Нехитрое наше счастье. Было время, мы так жили. И это считалось хорошо. Только бы видеть этот лес. Это было время, когда эта божья жизнь входила в нас. Это было время, когда мы любили. Это было время, когда я любил Асю. И это время продолжалось долго, почти всю жизнь. Поэтому это было так хорошо. Но мы этого тогда не знали.

Вот когда пробьет жар насквозь от стакана, когда все это соединишь вместе, и вспомнишь все.

Заешь хлебом с солью. Захрустишь сочащимся соленым огурцом.

Вот тогда это счастье.

А кто ж поймет такое счастье? Никто не поймет.

Пропадет лесная дорога с листьями, мокрый лес, осеннее наше счастье, все уйдет.

Только пролетит над землею, над миром, Небесно-Деревянная дорога и исчезнет навсегда.

А потом вдруг войдет моя любовь ко мне.

Прижмется беломраморной своей кожей вся ко мне, как тридцать лет назад, чисто и светло.

Вот тогда это будет мое счастье.

Кто мы? Почему мы стали тем, кто мы сейчас?

И от прошлого защемит сердце. Оттого, что это и есть счастье, а другого счастья у тебя нет, и никогда не будет.

И горло станет саднить, будто перетянутое острой нитью внутри.

Только пролетит, пронесется над землей, над небом, Небесно-Деревянная дорога и исчезнет навсегда.

А по ней и наша жизнь, запряженная четверкой белых лошадей, пронесется.

Туда, куда мы не знаем куда.

И толи был ты, или не был, никто никогда не узнает.

Ася умерла от рака крови в раковом центре в Нью-Йорке.

В последний день ее жизни появилась странная пьяная испанка. Говорили, что она воскрешает людей. Она пришла к молодому парню-испанцу.

Я догнал ее у самого лифта и упросил прийти к Асе. Было уже около восьми вечера. Она была тонкая в цветастом легком платье. Она вернулась и вознесла вверх руки и начала молиться непонятно на каком языке. Потом я различил Бору Ата Аданай, на моем древнем родном языке. Тогда Ася широко открыла уже умершие глаза. Они хотели вместить и запомнить весь наш общий с ней мир жизни, где стоял я перед ее кроватью и просил у нее прощенья.

Много дней казалось, что ничего давно уже не существовало. Это был последний взгляд мне, нашей с ней прошлой жизни и ее осенним любимым листьям.

В нашем доме они стояли повсюду в вазах из белой и розовой глины.

Я не видел никаких белых коней. Это было страшное прощание с земной любимой жизнью.

Но мы не знаем того, чего мы не знаем.

 

Я сидел в придорожном ресторане Элби, в Пенсильвании и смотрел в окно.

А передо мной, вдали, у самого горизонта, на синем небе, были бело-фиолетовые горы Пенсильвании, а по дороге, по гладкому быстроходному шоссе, без светофоров и остановок, неслись куда-то тяжелые траки – грузовики.

Неслась куда-то другая жизнь.